Безумие

      Поднос холодит руки Тима, слегка прикрытые рукавами чёрного халата. На нём, наверное, не видно крови, которая течёт по руке, сочится из огромной, рваной раны, которая болит жуткой болью, от которой совсем хочется лечь в гроб. Официант стоит в дверях страшным замогильным призраком.       Еда. Довольно много еды. Хорошо, что не видно его слёзы злости и боли. — Спасибо. Поставьте это в счёт номера.       Дверь закрывается. И Тим один. Его заказ идеален. Хочется есть, наверное, от кровопотери, или только после истерики. Чувство вины начинает поглощать. И страх. Он снова один. И нет барона. Куда он только мог деться, исчезнуть… Оставить одного в темноте. В тишине. Ночь. А он, как покинутый маленький ребёнок, дожидается. И боится. Да, он боится. То бесконечная тоска, то предвкушение чего-то хорошего. То страх, то почти радость. Это его измучило. Потому что в последнее время стало всё больше и больше тоски…       Ест, как дикарь. Сев прямо на пол и начиная хватать куски руками. Хотя суп хлебает от края тарелки. Грибы и сливки. Рядом ещё стейк с сочной розовой серединкой. И лазанья. И лимонад. И тортик с черничной прослойкой. Всё сейчас его. Взял и назло потратил деньги барона, маленькая дрянь. Из мести что-ли. Но зато с каким удовольствием…       Из угла доносится жалобное мяуканье. Толстый комок меха придвигается ближе. Это кот. Которого он обидел, причинив очень сильную боль. Даже до крови разбил носик. — Бедный котик. Иди сюда, — шепчет Тим и манит к себе кота. Тот идёт ближе, подбирается к самой руке и… И почти что толкается в неё.       На глазах Тима почти что выступают слёзы. — Хороший… Прости меня, пожалуйста, — он приподнимает кота, довольно тяжёлого, и мягко, с любовью целует его в мордочку, — прости, малыш. Никогда так не сделаю, только прости меня.       Кот мяукает совсем уж жалобно. И толкается мягкой лапкой, спрятав когти, куда-то, где бьётся сердце Тима. Нежность. Огромная, сильная нежность.       Едят вместе. Коту достаются лучшие кусочки мяса из середины. Заслужил. Заслужил, хоть и ел минут пятнадцать назад. Не требует больше положенного, понимает, что Тиму надо наесться. Заесть волнение, тревогу, боль… Даже всплеск ненависти. Зачем, зачем он это сказал, разве его любимый опекун такое заслужил? Нет, ни в коем случае. Так поступать было нельзя. Это совсем уж… Тим готов плакать. Любой другой бы давно потерял аппетит, но не он. Есть хочется. Лазанья. Кусочек стейка. Глоток лимонада. И начинается успокоение. Даже боль будто притупляется. Становится легче, как всегда после истерики. Но он знает. После неё станет хуже вновь…       Знал бы он, что его вопли станут поводом для разговора. Даже такого серьёзного.       Полумрак сгущается. В стёкла ударяется ветер. — Его болезнь, Густав, очень серьёзна, — барон царапает глазами внутреннюю сторону глаза собеседника, — у него тяжёлая депрессия. Экзогенная, если… Если вам это нужно, — он говорит медленно, тщательно выбирая слова. — У него бредовые идеи, намного тяжелее, чем просто ипохондрия, он считает, что болен. Паранойя имеет место быть.       Доктор скрещивает пальцы перед собой. — Вы осведомлены не хуже любого психиатра. — Не более. Я хочу доверить вам его на лечение.       Густав поднимает глаза выше, на переносицу барона. — Господин Трёч, я… Я не детский психиатр, — говорит он в замешательстве, слегка повторяясь, — да, я лечу только взрослых. — Ему уже четырнадцать, — мягко замечает барон. — Я не думаю, что это слишком сильно влияет. — Не сомневайтесь, вы сможете работать с ним, как со взрослым, — барон будет останавливает его повелительным жестом руки, — только назовите сумму. Люблю, какую только пожелаете.       Густав ловит на себе пристальный взгляд, который бросает его в пот. — Скажите, — говорит он, кашлянув, — как в нём проявляется болезнь? После чего это случилось? — Летом у него скончался отец. Когда… Когда я встретил его, в его глазах ещё была надежда, а сейчас… Наверное, это осень, — с наигранной неуверенностью говорит барон. Трогательная сказочка — вот она, прямо перед ним, не более, не менее. Ни слова правды, ни слова лжи. Только важная информация о Тиме. — Дальше. — У него… Он верит, что я заразил его гонореей.       Виснет молчание. Тяжёлое молчание. — Что, простите? — Вы не ослышались. Но могу гарантировать вам его здоровье.       Густав вытирает лоб тыльной стороной ладони. — Я… Я не знаю, смогу ли я его принять… — За каждый день здесь я могу добавлять вам пять тысяч, к стоимости, разумеется.       Вангер поднимает глаза. — Согласен. Постараюсь сделать всё, что возможно.       Форточку колышет сквозняк. Тени прыгают, как бесы. — Но не могу обещать полного излечения. — Сколько? — неожиданно резко поворачивается барон к нему, взявшись железной рукой за кресло. — Ещё три, — приходит в себя Густав. — Согласен.       Купюры оказываются на столе. Но, вместо рукопожатия напоследок, пальцы барона стискивают нечто намного, намного ниже, слегка грубо, но уверенно. Так его собеседник, задыхающийся, дрожащий, похожий на рыбу, выброшенную рыбаком на лёд, не вырвется уж точно. — Я привезу его завтра, и обговорим уже вместе с ним. И ещё — это должно оставаться в строжайшей тайне. — К-как вам… — начинает Густав, но тут же понимает, что говорит уже с пустотой. Барона будто не бывало. Только дверь, распахнутая настеж, открывает дорогу дождю.       Машины у ворот нет. Нужно идти самому. Так барон и хотел. Дождь. Холодный, осенний дождь. Он прибивает к земле серебряными гвоздями. Хочется сесть у порога дома, как последний бродяга, превратиться в этот дождь, стать его частью, его запахом, вкусом… Не возвращаться в отель, где Тим, он знает, спит на здоровом боку, уткнувшись в мурлычащего кота. Огромная, мягкая, живая и нежная подушка. Мило. Барону захочется тут же залечить плечо. Нельзя. Не наказан до конца, нельзя. Завтра начнётся его путь к выздоровлению. Тернистый. Только совсем не к звёздам…       И утро такое же колючее, серое, острое, как сотни, тысячи игл железных пчёл, которые жалят, жалят, жалят, а потом опадают тяжёлым, свинцовым дождём. Конечно. Прошататься всю ночь по столичному городу, под дождём, и вернуться только под сумрачное, тусклое утро. Куда как хорошо. Просто прекрасно, лучше не бывает. Зайти в захолустный бар, напугать чуть ли не до смерти пьяного, отвесить комплимент мамзели из дома победнее. Забрести к реке или на берег озера, умыться в почти ледяной воде, обдумывая своё решение. Отдать свою кровь, свою плоть, своё счастье в сумасшедший дом. Хоть и называется он частной клиникой. И не видеть его пять дней в неделю. Но если надо… Если это так необходимо, он будет там хоть две, хоть три, хоть месяц. Год до пятнадцатилетия Тима длинный, от него прошла только одна крохотная часть. Путешествие длинное тоже. Мир они увидят обязательно. Но куда важнее счастье в глазах мальчика. Глазах. Которые угасли давно.       Тим просыпается тяжело, по большей части, от шагов барона, нарочно громких, тяжёлых, слышно, что с самого утра он не в духе. Кота рядом нет. Одежда на теле смеялась, кое-где стала влажной от пота. Противно. Шаги направляются ближе, ближе, ближе. Вот открывается дверь. Тим сжимается. И стискивает маленькие кулаки от страха, который накатывает новой волной. — Собирайся. Нам нужно ехать.       Тима это заставляет вскочить по-настоящему. Страх. Новый, липкий мрак начинает царапать тело снова и снова. Хочется убежать. Попросить прощения. Хочется… Хочется, чтобы всё было, как раньше. Чтобы барон обнял, а не просто отдал приказание и ушёл снова.       На тело налезают другие брюки. Получше. Не смятые, ровные, идеально выглаженные, тёмные, прямо под настроение. Ещё рубашка. Пиджак, наверное, не надо. Всё. Нечто заставляет Тима одеваться быстро, совсем не контролируя себя, будто он живой автомат, в который заложены мысли человека. Заложены. И только.       Тим выходит в смежную комнату. Плечо. Плечо тут же касается ткани, но кровью не напитывает белый шёлк. Рана покрылась за ночь плёнкой. Лёгкой. Как заветренное мясо. Там и видно мясо, уродливо вырванное. Но барон будто не замечает. Боль. Жгучая. Края раны воспалены. Наверное, там идёт заражение. Кто знает, сколько туда попало бацилл. Да ещё и от барона. Раз он заразил другой болезнью… — Может быть, нужно перевязать плечо? — спрашивает Тим робко и держит себя за руку. Барон останавливается у дверей. — Ты идёшь, нет?       Тим сжимает кулак в кармане. Идёт. Конечно, он идёт.       Дождь на улице давно перестал, лужи даже успели подсохнутьч но колёса машины всё равно поднимают вокруг себя грязные брызги. Тим сжимается в углу. Сейчас барон, наверное, будет его отчитывать за вчера. Или… Или мягко поцелует. Или погладит по голове. Не знает. Совсем ничего не знает. Тиму становится совсем тяжело. — Барон…       Молчание. Снова тяжёлое молчание. Тиму хочется заплакать сразу же. Если бы этого всего не было, он бы не ощущал сейчас всего сразу. Замешательство. Тревогу. Боль. Не было бы совсем ничего. А что было бы потом? Темнота? То самое «ничего»? — Куда мы едем?       Становится хуже. Намного, намного хуже. Молчание. И опять оно. Сердце начинает биться в горле, когда машина останавливается. Впереди — здание из белого камня. Тревожного, больничного вида. Холодное. И жуткое. Тим хочет вырвать руку и тут же убежать, пока не поздно, пока можно ещё остаться на свободе, он понимает, он чувствует, что сейчас случится нечто непоправимое, но идти необходимо.       Может быть, не всё так потеряно? Барон хочет только о нём позаботиться, сделать сюрприз, как-то извиниться? Но Тим уже не ждёт извинений. От него. Внутри всё угасло, стало похожим на остывший пепел. И больше ничего. Шаги, шаги. По мраморной лестнице, в широкий, полутёмный коридор. — Доктор Вангер? — говорит барон в эту пустоту. Где-то далеко-далеко слышны шаги. Тяжёлые шаги, но смягчённые, будто каблуки подбиты резиной или чем-то ещё. — Это… Это больница?       Снова нет ответа. — Господин Трёч!       Шаги Густава ближе и ближе. Тим дёргается им навстречу, пронзает глазами пустоту, воздух, видит, видит этого человека в белом халате, который направляется прямо к ним. — Вы приехали рано, — с вежливой улыбкой говорит врач и внимательно осматривает Тима взглядом профессионала.       Барон улыбается в ответ. — Чтобы прошло пять полных дней. — Отлично, вы будете его навещать?       Тим не понимает ровным счётом ничего. Да, он в какой-то больнице. И останется в ней полностью один, но где же будет барон, и зачем он оставляет здесь своего мальчика, одного, «на производ судьбы»… — Нет, не хочу нарушать процесс, только на выходных. — Понял, — врач улыбается, прищурив глубоко запавшие глаза, — тогда до встречи в субботу.       Неожиданно Тим перестаёт чувствовать за собой тепло барона. Уходит, он уходит, оставляя его здесь. — Подождите! — он хочет бежать, пока его не скрыли двери. — Куда вы?!       Густав вмиг становится настороженным. — Нет-нет, туда нельзя, — он пытается удержать Тима, но тот пытается вырваться. — Барон, стойте!       Двери гулко захлопываются, оставляя его одного посреди холодных стен. Слёзы готовы брызнуть из глаз. Вангеру мальчик кажется совершенно больным. А раз он болен — действовать с ним нужно ласково. Как можно более ласково. — Пойдёмте. Неделя пройдёт быстро, он вернётся за вами. Идите за мной.       Руки обтекают со всех сторон волнами мышц. Тим глотает слёзы. Послушно. — Где я?       На такой вопрос врач должен ответить честно. Корректно, мягко, осторожно. Особенно с довольно тяжёлым пациентом. — Вы в клинике. Здесь вы будете в безопасности, обещаю вам.       Тим опускает голову. — Вы говорите со мной, как с психом. Это… Это жёлтый дом, да?       Густав почти что готов растеряться. — Не совсем, — он приходит в себя, — это, скорее, пансионат для… Для людей с определёнными проблемами. Для вас лечение не будет тягостью, могу вам гарантировать. — Я здоров. — Ваш опекун говорил иначе. Пройдёмте.       Тим идёт покорно. Совсем покорно, как овечка на бойню. Всё можно считать законченным. Даже его жизнь. Барон отдал его в психиатрическую клинику. Может быть, лечение ему и нужно, может быть, он нуждается в некоторой помощи, которую на дому или во время приездов получить труднее. Может быть. Но мог бы и сказать. Слёзы капают на пол. Тело становится ватным. Хочется сесть здесь, на холод, и долго, невыносимо рыдать.       Лестница. Второй этаж. Решётка, закрывающая двери. Ещё один вход. Комната. Полутёмная от сумрака утра комната. Довольно скудная обстановка — кровать, стул, тумбочка. И окно, забранное на другой стороны решёткой. Удручающая картина. — Теперь вам нужно переодеться.       Тим дёргается. — Во что?       На стуле лежит нечто белое, раньше белое, а теперь, скорее, серовато-жёлтое. — Это. Ваша одежда останется в полной сохранности.       Тим медленно шевелит пальцами, стягивая с себя одежду. Сейчас. Сейчас он увидит его огромнейшую рану на плече. Увидит его боль. Сейчас пойдут невозможные вопросы, сейчас он начнёт перевязывать, делать бесконечно больно, будет заставлять кричать, сочтёт, что это он укусил сам себя, что буйный, обколет наркотиками и оставит здесь. Навсегда.       Халат налезает тоже медленно. Тим чувствует спиной, как в его палату заходит кто-то ещё. Густава уже нет. Санитарка, пухлая, с огромными грудями, задом, мягким, слегка поносившимся животом, чистая фламандская корова, почти Рубенс, только вот тело кажется отталкивающим. Женщина. Ещё и врач. Таких не любит. Странно, как в психбольнице он может думать о том, как ему она не нравится…       Нелепо и жалко. Покинули. И должны сделать «нормальным». Тим чувствует, что к нему приближается санитарка. Спиной. По щекам начинают катиться тяжёлые, крупные слёзы. Плачет. От жалости к себе…