Безумие

      По ногтям, слегка покрытым жилкой тонких, почти что неразличимых трещин, скользит пилка, заравнивает особенно острые края, неприятно, неровно постриженные ножницами. Тим разрешает это делать с собой покорно, потому что знает — лучше сейчас покоряться. Даже не знает, а просто резко становится равнодушным. Равнодушничает. Некрасиво слово звучит, как от жеманной фроляйн. Ему становится плевать. Так лучше. Голова клонится на здоровое плечо. Спокойствие, только холодное и какое-то царапающее. Это похоже на картину заснеженных гор — снаружи величественно, прекрасно, мощно, но это только в целом. Ближе — камни, остатки деревьев, царапающий наст. И руки Тима тоже будто царапает этот смёрзшийся в плотную корку снег, хотя это только короткопалые ладошки санитарки, маленькой и пухлой, как сдобная булка.       Во рту Тима тут же становится кисло. Начинается тошнота. Он кашляет, тяжело, надрывно. Зубы разъедает желудочный сок. Они болят даже от вдоха. Смешно, как за три месяца из здорового мальчишки он превратился в развалину. Может быть, здесь и правда найдут на это ответ. Это больница. Настоящая больница. И здесь ему хочется только лечь. Спать. И лучше не просыпаться. — Ну-ну-ну, ты не болен? — с сочувствием спрашивает женщина и отряхивает металлическую пилку. — Нет.       Кулак Тима стискивается. Женщина медленно опускает тяжёлые, лошадиные веки. — Скоро придёт врач. Отдыхай, — говорит она и быстро выходит, закрывая за собой дверь.       От звука дальше Тим холодеет. Ключ. Его запирают! Будто бы он и так сможет отсюда выйти. Это же психиатричка. И отсюда не выходят.       Глаза намокают почти что мгновенно. Ни на одну минуту, ни на одно мгновение Тим не может отпустить от себя тот образ, который он бережёт ещё с начала осени. Глаза, яркие, всевидящие, всезнающие. Прекрасные, тёмные волосы, нежная улыбка, ласковые руки, объятья, жар. Любовь. Куда она исчезла, может быть, через три месяца бесконечной пытки ей? Может быть, это и правда его вина? Может быть, барон и прав?       Ещё тогда. С семь часов назад, прошлым вечером. Тогда… Это звучит, будто произошедшее было лет пять назад. Вечером барон ушёл, а Тим… А что сделал он, только прогнал от себя. Позволил сорваться. Барон сочёл его невменяемым. Всё логично, холодно и чётко, как и бывает у его настоящего опекуна. И самое страшное, что он прав. Тим отказывал — он нашёл другое развлечение. Тим уходил от разговоров — находил другое развлечение. Тим искал одиночества — барону его компания больше не требовалась. Если игрушка начинает плохо заводится, шагает с трудом, слабеют пружинки — её проще поставить на дальнюю полку и просто забыть, как забывается всё давнее, уже исчезнувшее, такое, на которое лучше не наталкиваться, дабы избежать приступов ностальгии.       Слёзы крупно капают. Тим падает на холодную кушетку, стискивает себя руками, чтобы никто, никто не мог прорваться через оболочку его слабого тела. Тела. А есть ли его тело?       Он здесь. Он болен, и очень серьёзно, так, что теперь вряд-ли сможет исцелиться. Шанса на успешное лечение нет. Старый учебник по психиатрии, для первокурсников, непонятно как затесавшийся в его маленькую библиотеку. Свой диагноз Тим определить может, как старый, умный врач способен найти в себе недуг, точащий силы. Шанса нет. Это звучит так просто, только пара слов. А какая суть, какие, чёрт их возьми вместе со всем остальным, краски.        Страх, липкий, уродливый, как чернильный спрут заставляет схватиться за своё лицо. Вот сейчас он снова потерял себя. Снова куда-то рассеялся, будто его и не было. И так тоже рассеется его разум? Так он тоже исчезнет? Нельзя сознать себя без него, и тогда… Если нет сознания, он умрёт. И вдруг этот противоречивый, первобытный ужас перед темнотой начинает накатывать, накатывать, начинает измываться над ним подлыми, ревущими потоками крови в ушах. Чего же хочется больше? Хочется. Слишком много сказано. Желается. Думается. Нужно? Ни одно слово сюда не идёт, только в мыслях всё выходит хорошо. А наяву, в ушах, в воздухе слов никаких нет… — Господин Талер? Вы слышите меня?       Тим резко вскидывает голову навстречу звуку, который звучит, как через толстый, почти непроницаемый слой ваты. В дверях, непонятно с какой бесшумностью открыв дверь и войдя, стоит Густав. Мальчик опускает глаза, которые наполняются мокрыми каплями снова. На миг его вырывает из неариятного ощущения во всём теле, но потом окунает уже в нечто физическое, даже не моральное. Сосание под ложечкой, нытьё там же. Мука сплошная. — Да, простите… — смущённо говорит Тим, слегка дрогнув голосом. — Ничего, ничего, — Густав подбирается ближе, как огромный, жирный, любящий сырость и холод паук к своей жертве. — Вы, наверное, себя не очень хорошо чувствуете.       Тим молчит. Не знает, что ему даже говорить. Не очень хорошо. Что вообще в это размазанное, как туман, слово входит? Оно такое же сырое и холодное, мерзковатое на ощупь. Туман ощутим, он как мозги. А мозги, как каша. — Да, — говорит Тим, едва ворочая языком, тело начинает расплываться от слабости, вызванной бессонной ночью.       Врач садится на стул напротив. Тим следит за ним слабым, красно-розовым, кроличьим взглядом. — Вы так чувствуете себя в принципе последнее время, или же только сейчас?       Несмотря на то, что мысли начинают разбегаться, как паучки из кокона, пациент пытается ответить: — Я… Наверное, постоянно. — Я вас понял… — задумчиво, вполголоса говорит Вангер. — У вас нет проблем со здоровьем, акклиматизацией, метеозависимостью? — Не думаю.       Густав смотрит на Тима тяжёлым, внимательным взглядом тёмных глаз. Он явно видит признаки болезни. Выясняет. Должен выяснить всё, как у взрослого. На миг перед сощуренными глазами под тяжёлыми веками Тим плывёт, а лицо делается старше. Ну конечно. Значит, говорить, как нужно, он может. Даже задавать тяжёлые или щекотливые вопросы. Как врач. Не заинтересованный, а только врач. — Как давно у вас это состояние? Расскажите мне.       Тим поднимает глаза, которые тут же останавливаются и будто стекленеют. — Не могу точно сказать… Наверное, с конца лета, или что-то вроде того. Не помню. — Я знаю, что у вас произошло тяжёлое событие в жизни, — Густав складывает руки на животе, прибитый к стулу тяжёлым взглядом, — это так?       Угол губы Тима дёргается. — Какое из? — Если быть точным то… Смерть вашего отца.       Жуткое дело, Тим вдруг осознаёт, что… Что то самое переживание, которое в тот момент прибивало его к земле, как град посевы, отчего-то осталось в прошлом. И сейчас придётся делать отчаянный вид, что это именно так, ведь… Ведь нельзя говорить этому врачу, что его боль внутри из-за того, кто устроил его сюда? Нельзя в этом признаться. Хотя… Если не сказал сам барон, а он наверняка не сказал. Они только друг для друга. Были. Теперь уже, наверное, нет. И от этого мысли моментально начинают изламывать тело, как сухую, тоненькую веточку. Надо брать себя в руки. Потому что прямо перед ним сейчас качается в плавной тишине вокруг только одно лицо… — Да. Это так. — И с этого момента вы больше не испытывали облегчения, счастья? Вам приносит удовольствие нечто, приносившие раньше?       Тим слегка щурится, будто повторяя движения глаз врача. На самом деле, у него болят глаза, только и всего, будто в них насыпало песка. Это от соли. Только от соли. — Не знаю. Не могу точно сказать.       Вангер кажется озадаченным. — Господин Талер, вы получили грандиозное наследство. Вас это не обрадовало тоже, как я понял?       Тим понимает, что сейчас ему придётся хитрить. Откровенно хитрить, потому что радость ему доставляла только… Только определённая близость и нежность с бароном. На этом всё, чаще всего заканчивалось. А наследство… Наследство только приближало его к цели, к своему новому опекуну, но когда все деньги оказались переданы ему во владение, настоящее удовольствие принесла только мысль о своей собственной беспомощности… — Нет. Почему- то удовольствия не доставляется почти. Ничем. Совсем ничем, — Тим смотрит в мутные глаза, похожие на щели в крышке огромного бака, закрывающего собой резервуар с гнилой водой, в которой начали разлагаться зелёные водоросли. Ему страшновато, потому что… Потому что нельзя так на него смотреть. Это пугает. — Я знаю, что у меня много поводов для радости, но…       Доктор закладывает ногу на ногу. — Так… У меня есть вопрос к вам — как обстоит вопрос с половой жизнью?       Тим вздрагивает, будто его облили кипятком, а затем ледяной водой. — Что? — У вас есть регулярный секс или… Или, хотя бы, сексуальный опыт? — как можно более терпеливо спрашивает врач.       Тиму нужно врать. Потому как то, что он познал до этого совершенно противоречит, наверное, моральным принципам врача. И вряд-ли это повлияет на сам ход лечения, тем более, исцелять будут не его перверсии, а только лишь чёрную меланхолию. — Нет… — выжимает из себя Тим. — Не было. — Опыта мастурбации тоже не было? — Вангер смотрит Тиму прямо в глаза, запутывая и смущая ещё больше. Страх становится совсем уж окаменяющим. — Был… — на сейчас раз правда. — Но уже как с месяц назад. — И больше нет желания? — Совсем нет. — А поллюции?       Тим слегка хмурится. — Что это? — Непроизвольный оргазм в ночное время. — Наверное… Наверное, было, — Тим вспоминает про это с неуверенностью. В последнее время уж точно. — Это вызывало во сне приятные ощущения? — Нет знаю… Нет. Не помню… — И вы уже не испытываете желания, удовольствия от чего-либо, не испытываете волнения, возбуждения. Ваша жизнь не кажется вам бессмысленной и раздавленной?       Тим смотрит в тёмные зрачки отсутствующим взглядом. — Кажется.       Врач достаёт из кармана белого халата блокнот, тут же начиная мелко и быстро покрывать его линиями, скорее даже, кружевами спутанного, неразборчивого, рваного почерка, будто изъеденные гусеницами дырки в листе капусты. Тим следит за ним. Ему становится совсем тяжело. Тело будто превращается в лёд, посреди которого колотиться ещё горячее, но уже больное сердце, которое начинает болеть, болеть, вот-вот уже разорвётся от того, что ег будто начинают разрывать ржавые крюки. Они уже вторгаются. И это слова. Слова кажутся изъеденными, как железом, от этого телу ещё хуже. — У вас есть суицидальные мысли от этого?       Тим медлит. На этот вопрос не очень-то хочется отвечать… Если быть точным, совсем уж не хочется. — Есть, — язык проскальзывает к губам со странной икотой.       Врач приостанавливает бег ручки. — Насколько они серьёзные? — Не могу оценить их степень. — Вы намерены причинять себе вред? — Не знаю. Я не могу быть уверен в своих действиях.       Густав смотрит на него так, что Тим сжимается почти что моментально. Слишком жутко и по-сумасшедши это звучит. Слишком. И это пугает даже самого Тима. — Я вас понял, — говорит психиатр, нервно покашливая, теперь… Теперь попрошу вас раздеться. Нужно вас осмотреть.       Врачу Тим подчиняется сразу же. Пуговицы на халате начинают расстёгиваться, начиная с горловины. Они больше похожи на кнопки, так удобнее, можно потянуть за края и будто разорвать его на груди. Ноги так и остаются голыми. Слегка изломанное тело, кое-где видны кости, дальше лишь лёгкие складки, слабый пушок на теле… Тим нервничает. Потому что на плече видно его рану. Его огромную, страшную рану, которая слегка начала гноиться, но, не счастье, не намочила прозрачновато-сукровичноц жидкостью халат. Это больно. Сильно больно. Тим старается не глядеть на то место, где уже начала засыхать корочка из крови на местах разорванных сосудов и рваных ошмётков мяса. Но врач будто этого не видит. — У вас нет проблем со здоровьем в данный момент? — Нет. — Раздевайтесь полностью, — Густав показывает рукой на нижнее бельё Тима.       Полосатый шёлк падает на пол. Ноги в тапочках вышагивают из него. Тело покрывают мурашки. Холодные, противные мурашки. Становится неприятно. Густав осматривает его. Спина, слегка искривлена, но в пределах нормального, довольно сильно истощён, несмотря на незначительный слой мягкого жирка, несколько бледен и слаб, наверное, развивается малокровие… На половом органе нет признаков заболевания, значит, ипохондрию предположить можно. Странно, откуда взялась у мальчика, вроде как, даже невинного, что он заразился триппером, да ещё и от человека, с которым, наверное, уж точно не вытирается одним полотенцем. Только слишком подозрительно смотрит на своё плечо… — Господин Талер? Всё в порядке?       Тим дёргается снова. — Да… — Может быть, вы видите что-то, это вас пугает? — озабоченно спрашивает Густав.       И откуда только это желание возиться с ним? Вроде же особый пациент. Самого барона. Самый богатый мальчик на земле, а болен. И, по всей видимости, довольно-таки тяжело… Вместо ответа на его вопрос Тим касается руками края раны. — Что там? — Вы видите это?       Густав понимает — его пациент галлюцинирует. И, судя по всему, довольно сильно. — Нет. Что я должен увидеть? — У меня на плече рана. И… И мне кажется, она воспалилась.       Тим смотрит совсем уж виновато. Неужели… Неужели и такая страшная рана, и ситуация, когда барон сам нанёс её своими клыками, неужели это всё было только галлюцинацией, безумным бредом от крайней степени страха, его кошмаром? — На вашем плече нет ни царапины.       Тим садится на постель. На его теле нет ни следа от самоповреждений. Для Тима это ещё один удар. Нет ни следа от мягкого укуса барона. Нет ничего. Совсем ничего.       Болезнь не оставляет сомнений. То, что случилось с ним… Это как неверный поворот, если выбрать не ту дорогу, можно из прекрасной горной долины свернуть к жуткой, бесконечной пропасти. Из глаз бегут слёзы. Конечно. Он болен. Безвыходно болен…