Безумие

      Утро тянется нестерпимо. Сюда его привезли ещё до семи часов. Сейчас, судя по всему, уже около девяти. Судя по всему, потому что в палате нет часов. Нет ничего, кроме постели, узкой, на пружинном каркасе, который продавливается под весом тела. Кроме тумбочки, одного стула. Решёток на окне. Палата довольно маленькая, наверное, только чтобы ночевать. От кровати, поставленной в углу вдоль стены, до противоположной — только три шага. От двери до окна — пять. Клеточка размером пять на пять, не так внушительно, но… Но уже не общая палата, где ютятся, прикованные к постели, человек… Человек десять, двадцать. А кто знает, сколько их тут ещё? Довольно тихо. Значит, наверное, не так уж и много.       Стены голые, холодные. Трубы отопления греют, но ещё не так сильно. Окна открываются туго, форточка притворена. Здесь могло быть уютно. Как только бывает уютно в отдельной палате сумасшедшего дома. Из окна вид несколько удручающий. Сад с оголяющимися деревьями. Дальше лёгкая пустошь, с редеющими зарослями кустов. А ещё дальше — озеро, которое клубится от тумана. Облака на горизонте слегка жёлтые. На востоке. Сейчас утро, наверное, ещё золотистое. Потом станет жёлто-белым, но это уже ближе к полудню. Вид довольно красивый. Если не считать решётки. Утро, он бодрствует уже часа два, но голода не чувствует. Когда человек тоскует, неужели он перестаёт хотеть есть, пить? Вообще как-то испытывать физиологические потребности.       А ещё тут нет туалета. И это проблема, довольно большая, но, наверное, за дверью дежурят санитары, которые его выведут, если уж приспичит. Тим готов сейчас рассмеяться сам над собой. Чёрт возьми, какая глупость, он волнуется только о том, как сходить по маленькому, вместо того, чтобы думать о психбольнице и том, как он здесь оказался.       Сердце начинает колотиться чаще. Кажется, что это только бестолковый сон, похожий на реальность, ведь в самом деле, не могли же его так просто оставить?       Себя хочется утешать. Может быть, это просто другая галлюцинация о том, как барон его пока что оставил ждать в отеле, а сам ушёл по делам, или же история, выдуманная им самим от точки и скуки. Щипок. Один, второй. Нет, не сон. Совсем не сон…       Дверь начинает открываться ключом снаружи. Тим поворачивается. На пороге всё та же медсестра. Горка жира и приятные, светлые глаза. — Врач тебе прогуляться разрешил. Пойдёшь до завтрака?       Тим слегка жмёт плечами, делая совсем уж спокойный, всем довольный и умиротворённый вид. — Пойду.       В руках толстушки висит белая, байковая курточка Тим берёт её в руки. Жестковатая. И совсем уж больничная. И пахнет лекарствами. — Я провожу тебя до выхода. Сам ходить можешь? — женщина улыбается во все тридцать два зуба. — Могу.       Очевидно, что эта женщина, выглядящая, как десятилетняя корова, золотисто-рыжая, с крупным, отвисшим выменем, с пухлыми ногами на грязноватый копытах, ожидает его улыбки. Её нет. Не может быть. И не будет.       На миг Тиму приходит мысль, что и умрёт он, никогда не улыбнувшись. Пусть так. Отчего-то наползает на больной, иссушённый мозг тень сравнения смеха с некоторой развратностью. Следовательно, его печаль — ангельская невинность. И скончается он, как монахиня, отданная в монастырь в детстве. В ушах отдаётся хохот. Тот, который он слышал раньше, который для него — предел распущенности, возбуждения, желания. Так смеялся барон, вертя Тима в своих руках, как игрушку. Которая извивалась змеёй и смотрела влюблёнными, мокрыми глазами. Этого корова, идущая рядом, слегка качающая крупом, никогда не сможет понять.       Тим смотрит на неё со скрытым отвращением, когда она, выведя его до сада, остаётся в стороне. Тело мягкое, без признака налитости соком. У неё были дети. Не один — двое, четверо… А муж её, наверное, огромный амбал, обросший щетиной. Эта животная живость заставляет желудок корчиться в спазмах. Но они быстро прекращаются. Свежий воздух обжигает лицо прохладой и острым запахом осени.       Больничный сад застывает в лёгком желтовато-сером тумане. Шаги. Один, второй. Он невелик. Перед Тимом — листья, сухие травинки. Стволы ясеней. Их семечки кружатся в воздухе маленькими лезвиями бритв. Дальше… Дальше Тим чуть ли не плачет, когда видит стену. Из окон его комнаты она была почти что незаметна, но сейчас… Сейчас она заставляет его понять, что отсюда он не выберется.       Забредает в клумбу. Поздние цветы багровеют посреди желтизны листьев. Это маленькие китайские хризантемы, с листьями, похожими на дубовые. Тим наклоняется. Куст довольно высок, почти доходит ему до колен. Приседает. В нос ударяет запах. Острый, горький. Напоминающий сырость и дождь. Это запах осени. Его запах…       Точно так же пахнет в огромном номере отеля, который остался с открытым настежь окном ещё с ночи. От этого по его анфиладе гуляет тяжёлый ветер. Дует по ногам. Барон морщится, порывисто идёт к окну, запирает его, поворачивает шпингалет, теперь оно не откроется точно. Становится тихо. Совсем тихо.       Изощрённый, тонкий слух пытается уловить хоть малейшее бормотание, шаги, дыхание, движение одежды на лёгком телесном пушке, моргание… Нет ничего. Совсем ничего, как и не было здесь мальчика. Шаги направляют в комнату, которая была их спальней. Была. Потому что теперь это спальня только его одного. Тима больше в ней нет. Отчего-то внутри всё стискивает каким-то непонятным ужасом. У него, у самого барона — и вдруг ужас. Смешно. Так, что улыбка размазывается по лицу движением ладони. Чёрт, ведь не может там быть пустоты. Ну конечно, не может быть. Глаза закрываются сами собой, слегка усталые, совсем, как у человека, после тяжёлой, бессонной ночи. Сейчас он их откроет. И конечно, там окажется Тим, который мирно посапывает, разметавшись на постели и обнимая одеяло, которое барон осторожно подоткнул ему в руки. Спит после долгих ночных удовольствий. Ну конечно, сейчас войдёт, Тим окажется там…       Дверь открывается с лёгким, тихим скрипом. За ней тишина. Такая же тишина. И никого. Постель раскрыта, пуста, темна от зашторенных занавесок. По комнате разлито молчание. Барон ступает осторожно, стараясь не нарушать его.       Посреди кровати лежит пиджак. Небольшой, на подростка, смятый и скомканный. И это его пиджак. Его мальчика.       Барон берёт его в руки, прижимает к себе. Он… Он пахнет совсем легко. Розами, как пахнет сам Тим. Лёгкий, совсем не горький запах чайной розы. В нём уже нет его источника. Только остатки…       Барон прижимает к себе кусок ткани, в котором уже нет живого тельца. Это похоже на шкурку цикады, из которой уже давно вылетело это прекрасно-уродливое насекомое. Мысли тянутся, как жвачка. Невозможно зацепиться за одну. Они скользят. Тоскливое одиночество. Отсутствие мальчишки.       А может быть, эта тишина идеальна? Ведь в самом деле — так тихо было только до его прихода.       Барон гонит эту мысль от себя. У него, хозяина реальности, которую он может испепелить за миг, которую может менять, вдруг закрадывается совершенно человеческая, тёмная, постыдная, грязная мысль. Нет, так думать нельзя. Или он уже не хозяин своих мыслей?       Столько проблем не возникало с тех пор, как пришёл этот мальчик. То инсценировать смерть. То наследство. То его заболевания. То одно, то второе, то третье. Даже щенка можно вышвырнуть на улицу, даже кота можно выгнать из дома. Что уж говорить о человеке… Это не составит труда. Отказаться от него. И только.       Так нельзя. Или он уже больше не любящий властелин? Или он уже не опора этого слабого мальчика, который стал отталкивать его в последние дни. Смех вырывается из губ, которые стали горькими. Он рассуждает о морали. О своей собственной морали, которая настолько же запутанна и глупа, как и такие суждения для него.       В бок толкается что-то тёплое, мягкое. Это кот. Огромный, мягкий. Слегка мурлычет, притаптывает лапкой пиджак, заставляя обратить на себя внимание. Ещё он. Его маленький котик. Конечно. Остался ещё он. — Ну иди сюда, — барон берёт его на руки, смотрит, как от удовольствия расширяются зрачки в ярких глазах. Как он жмурится, когда губы начинают касаться его лобика.       Мурчание становится всё сильнее и сильнее. — Хороший мой… У меня ещё ты есть. Иди сюда. Ну иди ближе.       Кот толкается лапами в грудь. Совершенно неожиданно эти подушечки начинают становится пальцами, согнутыми на манер кошачьих лапок. Глаза увеличиваются, губы полнеют, шерсть исчезает… На коленях барона сидит человек, утыкаясь прямым лбом в его переносицу, пытаясь дотянуться губами до его рта. Наконец губы соприкасаются. Тихое мычание вырывается из глотки. Удовольствие. Не каждый раз можно так наслаждаться хозяином. Устал быть котом. Теперь можно побыть и человеком. — Как ты?       Пальцы осторожно прикасаются к носу, на котором нет и следа чего-то лилового, или, ещё хуже, искривлённого. — Всё хорошо. Зачем ты отправил его в больницу? — ласковый, приятный голос бывшего кота звучит куда-то в ключицу, на которую он пристраивает свою голову. — Он ничего мне не сделал. Просто ребёнку было плохо. — Макс… — барон тяжело вздыхает. — Он болен. Пойми это, и болен достаточно нехорошо. — Я думаю, что мы бы справились сами. Чего он хотел от тебя — заботы и, — Макс неопределённо двигает рукой. — Он не прикасался ко мне совсем. Если бы он хотел, я бы чувствовал его желание. Ему плохо. Я решил ему помочь. И больше ничего.       Руки зарываются в мягкий затылок. — Если хочешь, — слышится прямо в ухо слабый шёпот, — если хочешь, я доставлю тебе удовольствие. И ты забудешь обо всём, — язык слегка мажет по щеке. — Нет. Не смогу, зная, что моему малышу плохо, — отвечает барон и утешающе целует своего кота, — прости. — Ничего. Понимаю же. — Но губы свои давай сюда. Очень уж сладкие, — шепчет барон и скользит в них длинным, шелковистым языком…       Тима целует острое, холодное железо, которое впрыскивает ему в мышцы тягучую, прозрачную жидкость, капля которой, случайно выплеснуться из шприца, лежит на полу. Ширится. Растёт, как шляпка гриба. Не надо на неё смотреть так долго. Это страшно, если так долго концентрироваться на одной детали мира. Лучше руки. Или нет, тем более лучше не смотреть на самого себя, от этого жуть ещё сильнее.       На тумбочке стоят пустые тарелки, одна чашка, лежит вилка со слегка затупленными концами. Яичница, тосты, какао. Нормальный завтрак. Для первого дня подойдёт. Медсестра опускает рукав Тима. — Теперь отдыхай, — говорит она сама себе, постукивая пальцем по шприцу. — Что это? — Тим интересуется этим, сам не зная, почему. Наверное, неплохо. — Лекарство. Нейролептик.       Для Тима это слово звучит, как пустой звук. Но больше спрашивать уже нет желания. Тело вдруг становится тяжелее. Наверное, потому что оно сытое. От сытости всегда наползает чувство лени, спокойствия, даже благодушного настроения. Ерунда. Спокойствие теперь стало его основной эмоцией, всё остальное растворилось, как и не было. Оно, как нулевая температура. Почти что как на Северном полюсе. Ноль — максимум. Остальное — сплошной минус. Страх есть, тревога есть, а выше ничего. Даже радости или удовлетворения. Вечно неудовлетворённый человек, с проблемами, с болезнями, со всем прочим. Не таков типаж… Как это? Не «уберменша», это, скорее, та самая ницшеанская обезьяна, от которой тянется канат наверх, наверх, в недосягаемую высь, которая… Которая кажется слишком уж далёкой. До неё не добраться, не дойти. Потому что мысли, которые служат ногами, крыльями, лапами, оказываются такими спутанными и нечёткими, что Тим теряет даже самого себя.       Пикейное одеяло белёсо-голубого цвета наползает сверху. Тело начинает согреапться. Хотя… Хотя спать, наверное, не следует, потому как ещё только утро. Но ночью сон был плохой. Поэтому, стоит отдохнуть сейчас…       Однако отдохнуть не получается. Совсем не получается. Сон. Странно, что от лекарств ещё можно видеть сны. Да ещё и такие страшные.       Сначала какой-то провал, который длится тысячи, десятки тысяч лет, в которых он просто растворяется, не чувствуя ровным счётом ничего. А потом… Потом яркий свет. Холодный. Электрический. От которого руки совсем уж бледно-зелёные. Хотя… Хотя это не его руки, совсем не его руки, потому что цвет какой-то неживой.       Тим лежит на чём-то холодном, тело его ощущает нечто, сквозь сон смутно похожее на железо. И от тела оно не греется. Значит, тело холодное. Очень и очень холодное. Сверху Тим замечает над собой фигуру… Белую, очень хорошо знакомую фигуру. Яркий свет освещает её сверху, видны только основные черты, но Тим видит, что это барон, что он держит в руке острейший скальпель, что медленно подносит его к телу, которое обнажено…       Становится страшно, Тим хочет кричать, хотя бы заметаться, подать сигнал о том, что он всё чувствует, что он живой, и вскрывать его не нужно, нет ни следа болезни, но… Но не выходит даже стона. Нож касается тела. Только холод, боли не чувствуется совсем, хотя видно, как перчаточные пальцы расцветают лепестками астр, красными, яркими…       Тим видит, как расползается его кожа. Как красная струйка выливается на руку. Как из разреза на его животе появляются кишки, желудок… А нож идёт выше. Доходит до груди. Лёгкие, почему-то тёмные, наверное, от недостатка кислорода, сердце, тоже набухшее, больное сердце. Перчатки копошатся, как крысы в объедках.       Тим следит за тем, как барон ведёт по нему нож. Так… Так холодно, будто не видит его лица, бешеного вращения глаз, рта, который судорожно пытается приоткрыться, точно под ним только труп, не более, который только часть работы. Труп… Но неужели и сам Тим умер?       Игла вызывает содрогание во всём теле, начиная от самых ног. Его зашивают медленным, методичным, слегка пляшущим швом, похожим на сумасшедшего. От живота до груди. На теле остаются размазанные следы крови. Нужно обмыть. Чтобы положить в гроб идеальное тело, которое ещё необходимо одеть.       Прохладные капли падают на тело. Тим отчего-то видит только потолок, вмиг чувствует какое-то приятное напряжение внизу, за которым тотчас же следует расслабление, странное, натужное, которое моментально начинает выворачивать тело наизнанку, непонятно от чего, от новой волны страха или от порыва какого-то новго желания. Не знает. Не понимает. Прикосновения барона, как и много раз до этого, дарят удовольствие, которое нельзя сравнить ни с чем, только удовольствие это для мёртвого. Для него. Для Тима.       Вдруг тело начинает захватывать кто-то ещё, начинает тянуть к себе, руки тёплые и приятные, такие, которые всегда могут приласкать или утешить, они… Они баюкают, как ребёнка. Притягивают ещё, разворачивают. И это Макс. Ласковый Макс, который смотрит на него огромными, чудесными глазами, полными слёз и боли. Значит… Значит, Тим и правда умер во сне. Только ничего его любимый человек не почувствовал. Даже видя перед собой безжизненное тело, внутри которого страдала душа.       Глаза открываются сами собой. Полутёмная палата. На улице дождь. Сон был долог и глубок. Никого не было рядом. И эта тоска, эта печаль, это нестерпимое, страшное одиночество начинает глушить тело всё сильнее и сильнее. Больно. Будто его начали вскрывать наживую. Но от барона бы Тим это стерпел. Если бы только он был рядом с ним…