Безумие

      Тело напряжено. Оно сокращается, как членики раздавленной гусеницы, которой уже не суждено стать бабочкой. Тим слегка выгибается. Дождь бьёт по ушам. В комнате душно, несмотря на открытое окно. За ним уже сгущаются сумерки. Они синеют, как тело утопленника. Вставать нет сил. И, наверное, не надо, хотя… Хотя как его будут лечить, если вставать он не собирается.       Почему-то слабость накатывает на все мышцы сразу, будет кровь перестала в них двигаться и теперь гниёт, оставляя за разложением рисунки вен. Это уже больше похоже на болезнь. Или только снотворного. Что ему вкололи — непонятно. Но сон был тяжёлый, если уж стал плакать. Внизу всё мокрое. Даже немного противно. Тим съёживается. Лучше согреть эту влагу, раз нельзя высушить. Совсем тоскливо.       Этого не случалось совсем уж давно. Так давно, что Тим не может вспомнить последний раз. Летом? На корабле? Уже в Генуе, в Месопотамии? Наверное, недели с три назад. Недели… Как же тяжело их определять. Одна, вторая, третья, уже прошло несколько воскресений, которые с момента встречи с бароном стали чем-то сакральным, уже ему исполнилось четырнадцать, как-то незаметно и тихо. Он уже почти взрослый. Несчастливо взрослый. Слабое тело, распадающийся разум. Будто его высосали. И не оставили ничего. Даже барон — и тот отвернулся от него.       А ведь он эстет. И ни за что бы не стал обращать своё царственное внимание на нечто подобное. Развернул бы всё в несмешную, печальную шутку, похожую на старого, опостылевшего шута. Отстранился бы, с отвращением отталкивая от себя, как нищую, больную проказой. Перестал обращать бы внимания, как на некогда прекрасную, а ныне запылённую, покрытую патиной картину. В любом случае — для барона интереса и желания уже нет. И конечно, именно поэтому он отказался от него.       Открывается дверь. И на пороге снова стоит эта корова. Хлопает длиннющими ресницами, улыбается совсем глупо, как простая деревенщина при виде городского. — Готов к терапии? — она идёт ближе. Халат всё так же туго обтягивает груди. Отвратительно. Тим отворачивается, но слегка кивает. Укол, таблетка? Что будет?       Она подходит ближе и садится на койку, упираясь полным бедром в ногу Тима. Тот замирает. Предчувствует что-то нехорошее.       Тим вскрикивает, оттого, что рука сжимает его внизу слишком сильно, почти больно, грубо. — Что вы делаете?! — он отползает до края кровати. От женщины пахнет тошнотворными сладкими духами. — Ну что ты? Тихо, тихо! — она снова пытается ухватить его за член. — Это лечение такое. — Отпустите!       Тим почти хрипит, лягается, старается сбросить с себя это неприятное ощущение, вызывающее рвоту. — Дурачок, ты что? — Нет, я не буду… Я не буду!       Тим плачет, уткнувшись в колени, закрывая руками причинные места. — Я скажу врачу. Не глупи, — она говорит строже. Её руки и правда железные.       Снова пытается добраться до паха. Тим лягается. И довольно ощутимо — в самый живот, в грудь — куда угодно, лишь бы его отпустили. — Понятно всё с тобой…       Тим знает, что он один. Знает, что уже никто не тронет, но после этого становится так противно, что тошнота ползёт по телу тяжёлыми тараканами, которых надо сбросить, пока не сожрали живьём, но не выходит.       Женщина. От них тошнит. Не хочется смотреть на груди, задницы, залезать под юбки. Их место давно заняли мужчины. Но сейчас… Сейчас нет никого. Одиночество, потому что нет его. Нет барона. Нет любимого. И вместо этого отвратительные чувства в животе и в груди. От этого. Хочется застрелиться ещё сильнее.       Знает, что неправильный. Знает, что вся эта бестолковая и мерзкая любовь — ошибка. Но боли не убрать. Не исправить. Или, всё-таки, это возможно?       Тим не знает ничего. Только тихо подвывает в свои колени. Плачет. Долго, судорожно плачет… — Он оттолкнул вас? — Густав хмурит брови. — Да, доктор, — медсестра удивлённо хлопает глазами. — Причём стал очень агрессивно отбиваться. Не думаю, что он испугался, скорее противно ему стало. И… И я ушла. По руке задел, ещё и по груди. — Ладно. Мы это выясним, в случае чего придётся корректировать терапию.       Вагнер снова один в кабинете. Тихо тикают старые часы. И мысли. Мысли беспорядочно путаются в голове. Надо их привести в порядок. Сейчас важны не другие пациенты, а только этот мальчик, за которого барон оторвёт голову, если не будет исцелён.       Барон.       Отправная точка. Барон. Он говорил, что Тим думает, будто опекун заразил его гонореей. Что, если отмести бытовой путь заражения?       Становится не по себе. Одно дело — он. Зрелый мужчина. А другое дело — зрелый мужчина и мальчик, скорее всего, изнасилованный. В таком случае, видимо, что-то пошло не так. Появилась привязанность к насильнику, и… «Не позвонить ли в полицию?», — мелькает в голове глупая мысль. Нет. Пока нельзя. Гонореи у мальчика нет. Но можно говорить о гомосексуализме. В таком случае, придётся работать с этим самому. Вероятно, вместе с депрессией нужно было излечить и это.       Цель ясна. И Густав поднимается с кресла, берёт в руки блокнот. И идёт в одноместную палату, чтобы как следует поговорить с Тимом, который уже затих.       Перед дверью палаты Густав медлит. Удивительно — ему страшно, потому что одно дело — вроде бы вылеченный взрослый мужчина и пара женщин, а совсем другое — подросток, который изначально ему солгал. — Я могу зайти? — Заходите.       Тим смотрит в потолок красными глазами. — Ко мне сейчас зашла медсестра и кое-что рассказала, — Густав садится на стул почти напротив кровати. — Мне нужно выяснить очень важную вещь.       В ушах у Тима тонко и громко гудит. — Почему я оттолкнул её? — И это тоже. А ещё я выяснил, что ты сказал мне неправду. — Когда? — У тебя уже был половой опыт. Но от тебя я услышал, что ты девственник.       Перешёл на ты. Ибо с ним церемониться невозможно. Да и не нужно. Осмелевает. Значительно. — Я вам солгал, — говорит Тим безэмоционально. Это же просто факт, пусть и неприятный. В груди всё стынет. — Почему? — А в чём я должен был признаться? В том, что я…       Тим осекается. Смотрит со страхом. Половина рта Густава ползёт вниз. — Для начала… Твой опекун сказал мне, что ты подозреваешь у себя гонорею. И было несложно догадаться, что бытовой путь заражения практически невозможен. Следовательно? — Густав выдерживает паузу.       Тиму мучительно и противно. Быть пойманным на лжи — верх ужаса. И гадости. А ещё и придётся признаваться. — Я не девственник, доктор. — Тогда другой вопрос — с кем был твой первый опыт?       В окно ударяется ветер. Тим вздрагивает, обхватывает зелёными руками плечи. — Это был барон, — говорит он раздельно и тихо.       Густав молчит. Даже опытному психиатру переварить такое сложно. — Так… — он давит пальцами на виски. — А ощущения влюблённости или… — Он тоже был первым.       Вангер молчит и трясёт ногой, быстро делая корявые пометки в блокноте. — Тебе не даёт это покоя? Твоя… У тебя никогда не возникало влечение к женщине или к девочке своих лет? — Никогда. — Не находил их интересными, привлекательными? — Нет.       Тим плотно сжимает зубы. Сейчас надо это сказать. Сейчас. — Если бы я мог… Я бы отказался от этого раз и навсегда, — Тим говорит, силясь не плакать. — Я знаю, что это болезнь. Но… Скажите, доктор, от этого есть лекарство? — Я могу вылечить тебя. Гомосексуализм вполне излечим. — Да? — Тим слегка оживляется. — Это возможно? — Возможно. Но перед этим ты расскажешь мне всё об этом от начала и до конца. Терапию я назначу по ситуации. — Я не знаю с чего начать.       Может быть, с того, как я его увидел в первый раз? Это было уже после смерти отца — всё детство меня воспитывал он, мама умерла ещё давно. И тогда осталась только мачеха, но она меня никогда не интересовала. Знаете, это как в анекдотах про пасынка и мачеху. Ещё в Гамбурге. Я его встретил, и мне стало… Интересно? Он мне понравился, такой привлекательный мужчина, богатый, демонический господин, сами понимаете. Это было около… Чёрт. Сейчас бы вспомнить. Это было примерно начало августа.       А потом он исчез, и я ждал его. Потом понял, что влюбился. Сбежал из дома. Уехал на пароходе в Геную. Это было уже в сентябре. Мне оставался последний класс школы. И потом он объявил меня своим наследником. И тогда это всё случилось. Как именно? Я тогда на него это всё вылил. Он смотрел так долго, а потом взял на руки и поцеловал. И сказал, что тоже любит. А потом… Он вывез меня в море на яхте. С ним ещё слуга Макс. Или что-то вроде секретаря. Он тоже был с ним. Так вот, он вывез меня в море. И там… Нет, он не насиловал меня. Никогда. Я был согласен на всё, что он бы делал со мной. Потом один раз он позвал и Макса. И меня они вдвоём…       Я чувствовал, что очень его люблю, что он мне нужен, но я как-то понимал, что это не вполне нормально. Постоянно мусолил это, и что самое странное, когда он меня, ещё и с Максом, отвлекал таким образом, я не чувствовал ни болезни, вот только депрессия иногда выматывала. И он… Он любил применять телесные наказания, унижал, но я только возбуждался. Мог начать трогать и целовать в любое время. Хватал прямо через одежду, а потом иногда почти не готовил. Мне было хорошо. Потом мне стало ещё хуже, а он начал отстраняться. И… И наверное… Он больше не любит меня. И я его, возможно, тоже. Я так устал от этого, что хочу просто избавиться от всех этих чувств к мужчинам. Для меня это большая проблема. Я хочу от неё избавиться. Вы мне поможете?       Последние слова Тима покрываются негромким плачем. И лучше смотреть ему в глаза, потому что ниже — его позор. И у Густава тоже. Упирается в стол. Сглатывает слюну. — Я могу позвонить в полицию. — Нет, не надо, пожалуйста! — Тим пугается и вздрагивает. — Вы не сделаете ничего, а мне и вам будет хуже. — Хорошо, тогда просто терапия. Но учти — может не появиться влечение к женщинам. — Даже если так… Ведь влечение к мужчинам исчезнет? — В какой-то мере да. — Тогда мы это попробуем. Но можно будет без контакта с женщинами? — Нет, Тим. Это важно.       Глаза мальчика тускнеют. — Тогда я согласен. И если можно — не говорите об этом барону. — Договорились. Ты будешь принимать ещё один препарат.       На столе оказывается длинная рыжая колба с таблетками внутри. — Это «Рационорм». Трижды в день во время еды. Улучшит состояние, поднимет настроение и силы. Но может слегка ослабить. — Я согласен, — Тим кивает и жмурится. По щеке сбегает слезинка. Падает на больничную рубашку. — Хорошо… Каждый день тебе медсестра будет выдавать. И ещё некоторые процедуры придётся проводить. — Я согласен и на это. — Вот и хорошо. Не нужно плакать. — Не буду. — Я понял, в чём причина твоей депрессии, — Густав делает пометки в блокноте. — Непринятие собственной болезни. Но ничего. Всё будет в порядке, а пока отдыхай.       Доктор оказывается за дверью, слегка вздрагивая. Всё оказалось в его блокноте. — Ко мне не стучать, не беспокоить и никого не впускать! — кричит он в другой конец коридора санитарке, быстрым шагом идя к себе.       На улице моросит дождь, но в его доме тепло. Дверь Густав запирает со стоном. Не может быть, чтобы его так возбуждали слова пациента. Было трудно скрыть свой откровенный стояк, который почти не появлялся с тех пор, как в свою Индию уехал Шалани, любовник доктора. Без него тяжко, но сейчас…       Это настоящая мужская мука. Всё тело дрожит, когда Густав стискивает зубы и сдёргивает с себя брюки. Мелко-мелко. И возбуждение накатывает тяжёлой волной. Стон вырывается из твёрдых губ. — Наконец!..       Он этого ждал. Ждал, когда сможет наконец довести себя до предела от одних только мыслей. Это невыносимо соблазнительно. Это болезненно. Его член стал слишком чувствительным за долгое время без стимуляции. — Твою мать… — стонет Вангер, видя, как из его головки сразу начинает сочиться предэякулят.       Это терпеть просто невозможно. Рука ходит вверх-вниз, не стараясь остановиться на головке, чтобы хоть чуть-чуть растянуть удовольствие. Сколько он мастурбировал на фотографии самого барона в газетах, но только несколько раз переспал со своим любовником, не говоря уже о том, что боялся просто спать с проститутками мужского пола, дабы не подхватить болезни, привычные для них.       Мускулистые бёдра почти вибрируют от напряжения, дыхание сбивается, а за окном, в пелене нового дождя, мерещится знакомое, строгое лицо… — О!       Оргазм накрывает очень быстро, почти за секунду. Сначала приятно, а затем это чувство превращается в боль, из напряжения где-то в животе, потом по груди, по горлу, оно душит, выматывает все жилы. Хочется выть.       И слабость. Тяжёлая, жуткая слабость. И фотография темноволосого молодого мужчины с широкой улыбкой. Шалани.       Доктор вздыхает и отворачивает фото к стене. — Прости, — говорит он запоздало.       А впрочем, ничего больше и не остаётся…