Безумие

      Тиму уже не холодно. И не страшно. Четыре таблетки воздействовали необычайно благотворно. Тело будто заковано в само себя, как улитка в раковину, однако не вызывает никакого дискомфорта. — Как ты себя чувствуешь? — Густав сидит напротив, блокном под его пальцами покрылся чернильными кружевами, в которых нельзя разобрать уже ничего.       Тим не знает, что может на это сказать. — Нормально. — А конкретнее?       Мальчик пожимает плечами. — У меня ничего не болит. Таблетки сразу подействовали. Что ещё… Сплю как и раньше — нормально, просыпаюсь пару раз за ночь. Мне вчерашняя терапия помогла. — Ты про твою… Проблему? — Да, доктор. Я чувствую себя лучше.       Тим понимает, что лжёт. Что значит — чувствовать себя лучше? Всё так же ноет плечо, из которого барон вырвал кусок, но доктор этого упорно не видит. Сны стали дольше и глубже. Ест тоже нормально. На обед давали макароны с мясным соусом. И положили чуть больше перца. Как тогда. В Генуе. Макс готовил ему пасту, да и барон тоже.       Про это больше не хочется вспоминать. Такая пустая и глупая вещь. Можно ли считать пребывание здесь переходным этапом к новой жизни, которая превратится в вечный сон? — Сейчас ты пойдёшь на ЭШ. — Что такое ЭШ? — Электрошок. Не волнуйся, всё будет под наркозом. Ты уснёшь на час-полтора, а когда придёшь в себя — всё будет лучше. — Хорошо.       Тим идёт, слегка пошатываясь и хромая. Ноги болят на дождь. Спина тоже. Густав берёт его под руку. Уверенные прикосновения доктора позволяют слегка расслабиться. Мальчик дышит слабо. Ладони Тима потеют. Ему тепло, но руки и ноги, как всегда, холодные. Надо перейти через длинный коридор в отдалённую комнатку. В лечебнице пусто, не видно даже санитаров. За окном капает дождь. — Спасибо вам. — За что? — За то, что вы взялись меня лечить.       Густав улыбается. Отрывает дверь в темноту, пахнущую растворами для дезинфекции и пылью с прохладой пустого, нежилого помещения. Свет загорается быстро. В комнате почти ничего нет, только стол, стул, стеклянный шкаф с пузырьками и кушетка, но не так уж похожая на обычную. Смесь зубного кресла и кучи проводов на телефонной станции. — Ложись.       Вангер набирает в шприц прозрачную жидкость. Смачивает спиртом ватку. Тим отворачивается, стискивает зубы. Ненавидит уколы. Препарат медленно втекает в его вены. От него начинают закрываться глаза. Темнота поглощает слабое тело.       Тим спит, бессильно приняв форму кресла. Густав сглатывает слюну. Он решился применять наркоз не так давно, видя мучения пациентов от удара током «наживую». Осматривает мальчика. Дыхание ровное. Сердцебиение замедлилось. Наркоз действует.       В рот скользит трубка из каучука, чтобы не прикусил язык. На висках липкая жидкость слегка пачкает волосы. Одному неудобно, но теперь он никого не будет допускать к столь драгоценному пациенту. Придётся самому. Электроды отказываются на висках. Придерживает их одной рукой, смотрит, а второй включает подачу тока. Разряд.       Это длится один миг. Тима выгибает и ломает в судорогах, подгибаются ступни и кисти. На мордашке видна гримаса напряжения всех мышц. И ничего. И затишье. Дышать он может. И это уже радует. — Тим? — осторожно говорит Густав. Бывало, что из наркоза выходили почти сразу. Но Тим, очевидно, будет ещё спать. Рядом есть ещё кушетка. Надо перенести его на что-то более удобное.       Он слегка отяжелел на больничном сытном питании и «Рационорме». Побочный эффект — почти мгновенный набор массы. А ещё слабость, смешанная с подъёмом сил.       Ткань, прижимающая живот, обнажает желтоватую кожу. — Чёрт… — выдыхает Густав и слегка поднимает её наверх.       Нельзя поддаваться искушению. Это не его подопечный. Шалани здесь нет. И нет никакого морального права изменять ему. Как и нет права насиловать человека в бессознательном состоянии. Своего пациента. Подростка.       Жестко-женственные черты Тима слегка искажены от непонятного мучения, которое настигает его даже во сне. Не шевелится, и кажется, что он почти не дышит. Вангер не может дышать тоже. Сердце стучит учащённо. И мыслей почти не остаётся, когда он слышит слабый, нежный шёпот: — Папочка…       Руки ложатся на мальчишескую грудь, слегка мягкую — признаки юности. Сердечко стучит чаще. — Папочка, ты здесь? — шепчет мальчик.       Удивительно, как быстро отходит от наркоза. — Не уходи. И… И пусть Макс тоже будет.       Глухое разочарование смешивается с дрожью в ногах и руках. Он всё равно видит барона, даже без сознания. Но не перестаёт быть объектом удовольствия для Густава. Становится жутко. Внизу ничего не тяжелит, не поднимается. Но возбуждение готово дойти до последних пределов.       Мягкие бёдра слегка сжимаются в лёгкой сонной дрожи. Вангер не чувствует себя. Медленно, медленно приближается к складкам одежды в самых соблазнительных местах, и… И тут же ощущает себя выжатым, растерзанным, трясущимся от боли оргазма. Каждый раз болезненен. И брюки оказываются запачканы изнутри.       Барон наблюдает за Густавом, плотно стискивая кулаки у самых глаз. По пальцам течёт кровавая влага. — Ты что? — Макс замечает мокрые пальцы и осторожно касается их пальцами.       Молчание всё тяжелее и тяжелее. — Я допустил ошибку. -? — Это чудовищно. Нельзя его там оставлять. Видишь, что происходит? Удача, что у Густава не всё в порядке. — Ты никогда никому не позволишь его трогать. А здесь только Густав. Он не навредит ему. Ты же знаешь. — Никому, никому, я не разрешу его трогать.       Молчать тяжело. Первый подаёт голос Макс: — Что будем делать? — Я его заберу. Лечить буду сам. Как угодно — но вылечу. — Хорошо…       Макс сидит на корточках у стола, где барон до боли стаскивает кулаки. Понимает, что сейчас мир рушится. Но остаётся будто выброшен за его пределы, вынужденный теперь вращаться где-то рядом, но не входить в эту атмосферу. Лёгкие барона разъедает, будто ипритом. Через экраны чувствует запах. Запах дезинфекции и импотента с зачатком заболевания. Запах слёз и спаленного током волоска. Прелых листьев и дождя. Проклятого «Рационорма», наркотика в виде лекарства.       И он знает, что близится кризис. До вечера пятницы осталось буквально несколько дней. Надо ждать. Барон всё знает, ближайшее будущее уж точно. Но о Тиме предпочитает не думать.       Мальчишку выворачивает. Внутри грязно и мерзко. Слёзы льются по лицу, заставляя нос набухнуть и покраснеть вместе с глазами, которые разъедает соль. Сам не знает, в чём причина этого. Ещё более отвратительно. И надо это стерпеть.        Ночи мучительны. Еда будто просится наружу. Аппетит растёт вместе с массой, но слабость одерживает верх. И тело. И штаны, которые перестали завязываться. И растущий живот, выпирающий прямо на колени. И спутанные мысли. И холод. И невозможно адекватно на любой вопрос врача. Кроме… — Посмотри.        Густав сидит напротив, стол, для чистоты эксперимента, отодвинут в самый край комнаты. Напротив друг друга, глаза в глаза. И тело к телу. Ничего не укроется. — Что ты ощущаешь?       Перед глазами Тима нечто. Покрытое волосками, похожее на две складки, разделённые глубокой бороздой, в которой проглядываются ещё две. Небольшая выпуклость и впадинка. — Что это? — спрашивает Тим с лёгким недоумением. Выглядит не очень приятно. Впервые в жизни видит это.       Густав в замешательстве. — Хочешь сказать, что ты ни разу не видел женские половые органы? — Вангер понижает голос, смотрит строго в глаза. — Нет. — Не нравится? — Да не особо… — А вот это? — в пальцы Тиму скользит фото пышного, привлекательного бюста, открытого до мельчайшей детали. — Тоже ничего особенного. Мне как-то такое… — А это?       Картинка очень и очень знакомая. Мужской член, довольно крупный и напряжённый. Очерченный венками и полнокровный. — Это…       Тим сглатывает слюну. Сейчас надо ответить честно или правильно? Не знает. Главное, не дать понять, что эти порочные инстинктивные желания никуда не делись. — Тоже ничего не чувствую, — отвечает он дрогнувшим голосом. Лжёт своему телу, которое губительно показывает правду, будто в насмешку демонстрируя небольшую выпуклость, растущую в неприятно-узких штанах больничной одежды.       Это замечает Густав.       Смотрит вниз. Потом переводит усталый, измученный и злой взгляд на Тима. — Да уж.       Замечает страх. Тим сжимается, притягивает к себе руки и ноги, стараясь спрятаться от всего, сжаться в точку и раствориться. Не хочет даже смотреть на мужчину, нервно постукивающего по блокноту ручкой, из которой вытекают чернила. — Плохо, Тим. Вставай.       Мальчик дёргается. — Зачем? — Тебе нужна ещё терапия. Первые два раза были слишком слабыми. Значит, проведём ещё. У нас с тобой очень, очень много времени.       Доктор стискивает кулак. Четыре часа вечера. И нехороший день недели. Пятница. Ну ничего, до приезда барона ЭШ можно провести, если, конечно, он не приедет в субботу. Может вообще и не приезжать. Так было бы удобнее. Мальчик бы не делал перерыв в лечении, эффект был бы заметнее уже через короткий срок…       Тиму идти тяжело. Он уже видит знакомые переходы, понимая с тревогой, что он снова идёт с доктором в комнату электрошока. Так же загорается свет, стучат по плитке ботинки. И Тим знает, что сейчас совсем один в этом полукруглом зале. Знает. Никто не придёт на помощь. — Садись.       Липкая дрянь вымазывает виски. — А наркоз?       Голос стынет эхом в холодных стенах. Дышать сразу становится нечем, воздуха катастрофически не хватает. — Сегодня без наркоза.       В рот скользит плотная резиновая трубка. Язык моментально хочет её вытолкнуть. Слюна течёт. И электроды неприятно охлаждают кожу. Тим не может говорить. Сердце стучит с большей и большей силой. Паника наползает медленной, тяжёлой волной.       Воздух вдруг резко вылетает из лёгких жутким, животным криком, который сотрясает всё тело, заставляя его слегка выгнуться, но не настолько, что Густаву нужно его держать. Сердце только на одну секунду пытается покинуть оглушённое тело, возродить онемевший от удара тока мозг, но тут же затихает, слабо дрожа в теле, как дрожит умирающая бабочка в последние часы своей недельной жизни. Тим не шевелится. И даже дышит слабо. На лице выражение муки и боли. Стиснутые зубы в желтоватом оскале.       Густав оседает на стул рядом с панелью управления. Мягкая рука лежит на кушетке, неловко откинутая. Пальцы расслаблены, ногти отливают синевой. Грудь слегка приподнимается. В этот раз ничего не должно произойти. Ничего не помешает. Главное сосредоточиться. Успокоиться. Расслабиться. — Раз, два… Пять… Шесть. Четыре.       Какое, к чёрту, четыре? Мысли совершенно сбиты. Пальцы, по которым можно считать, сжаты на коленях мальчика. Опасно, смертельно опасно — если сейчас он придёт в себя, то точно расскажет барону, и тогда… Тогда страшно подумать, что произойдёт. Но Вангер знает, что не причинит вреда Тиму. Только поласкает, как в тот раз, когда он очнулся.       В пальцы доктору упирается живот. Полный, приятный. Рука ложится между пухлых бёдер. Живот тоже мягкий. Приятный, красивый. Осторожно высвобождает его из-под одежды. Слегка приподнимается от дыхания.       Не будет грехом попытка приласкать мальчишку, которому нет и шестнадцати, ведь не будет? Это доктор сам знает. Держит себя в руках из последних сил, знает, что его не хватит на полноценный акт. Когда Шалани уехал — будто стал кастратом.       Широкий мужской язык разгуливает по зеленоватой, сухой коже, слегка покрытой бархатным пушком. Укусы щекочут, но Тим не просыпается.       Не страшно. Только болезненно колотится сердце.       Пальцы бегут между ляжек. Это только лечение.       Тим балансирует на тонкой грани между полной комой и пробуждением. Где-то между он висит, растянутый, распятый руками Густава, мечется, как мушка в паутине, но не может выпутаться из губительных прикосновений. Если барон убивает ими один раз, но потом воскрешает, то доктор душит ими.       Счастье спать.       Ситуация опасна. Очень сильно опасна. А внизу опять увеличивается… — Доктор! Доктор! — слышатся крики из-за запертой двери.        Сердце ещё колотится с яростной мощью и болью. — Да!       В голосе неизбежное неудовольствие. — Доктор, барон приехал за пациентом! Вы его сейчас выведете? — Ещё минут пятнадцать.       Густав бледнеет. И отрывается от тела, которое чуть было не привело его к настоящей гибели…