Голые змеи

— Ну и вот. Свисаю я с балкона. Без штанов—

— Мне, конечно, очень интересно, что там у тебя происходило в жизни пять лет назад, но не мог бы ты сконцентрироваться на передвижении конечностей в сторону подъезда? - тонкая корка снега скрипела под ногами провожатого с особой агрессивностью.

— Нет-нет, это очень важное уточнение! Буквально необходимое для полноты картины.

Среди всех субъектов с которыми Феликсу приходилось контактировать этот обладал каким-то невиданным сопротивлением к сарказму. Он либо слишком тупой, чтоб его понять, либо слишком пьяный, чтоб на него среагировать.

— Если ты в состоянии языком трепаться, мог и сам до квартиры дойти.

— Что вы, мне ооооочень плохо.

А было действительно плохо, причём, сразу везде. Ныли и отбитые ручкой рёбра и хромые сразу на все лапы, задушенные собственными ошейниками, псы, загнанные в это адское колесо, разгоняющее кровь и запускающее сердце. Сейчас же скребущие дырявыми животами с особой настойчивостью. Так, будто впервые за жизнь увидели хозяина: не разглядев слепыми глазами ни фигуры ни лица, а лишь невесть отчего убеждённые в правильности того стойкого чувства, что испытывают поверхностью кожи, каждым замызганным волосом в пропитанной грязью шерсти. А позже словно пыль сметённые непомерно огромным пластом того тёмного и пустого, заполняющего и вены и лёгкие, но не мешая жизнедеятельности организма, а как бы становясь его частью. Словно так и было. Словно так и было. Верно, всё должно-таки закончится. Это просто не имеющий смысла цикл, продлевающий пребывание в нынешней реальности чего-то грязного и совсем никому не нужного. Словно постоянное воскрешение неизлечимо больного. Да, он вернулся к жизни, но разве есть в этом смысл, если прогнившее насквозь тело не избавленное от недуга тянет покойника туда, куда ему и следовало удалиться, избавившись от тягости окружающего, прекрасно движущегося и без него пространства, наполненного куда более успешной материей. Поток мироздания не завершается от того, что один его наблюдатель перестаёт наблюдать. Всегда на замену найдётся ещё пара-тройка таких же, а может и более компетентных на замену. Будь каждый человек таким незаменимым, всему давно бы пришёл конец.

— У тебя, конечно, несоизмеримая ересь изо рта льётся, но без звукового сопровождения я не могу отследить твоё местоположение. Ты либо иди быстрее, либо обозначай как-то своё присутствие.

— О, э. Задумался. Знаешь, ты..

— На вы. - Феликс приостановился, словно только для того, чтобы встретится взглядом с своим не совсем трезвым собеседником, дабы убедится в факте усвоения полученной только что информации. Тёмные, красно-коричневые глаза постоянно были устремлены на свою собственную, запланированную цель, как бы рассматривая что-то за ней, координируя действия, для достижения и её тоже. Цепкие, чуть ли не жадные, живущие совсем отдельно от остального невозмутимого амплуа, созданного лишь для инициации незаинтересованности в происходящих более событиях, больше указывающие не на резные стенки шкатулки, а содержимые в ней чётко налаженные механизмы.

— Не ожидал от вас таких замашек, мистер Хонеккер. Может мне ещё полаять? - лицевые мышцы, не выдержав множащегося в геометрической прогрессии напряжения уплыли в противоположные друг от друга стороны, явив промозглой улице ряд неестественно заострённых, немного разъехавшихся зубов.

— Что, прости?

Отчаянные попытки разрядить обстановку были встречены взглядом, подобным тому, каким бухгалтеры смотрят на опечатку в уже заполненных документах. Иначе говоря, неозвученное из вежливости "лучше б ты потерялся по дороге", активно пыталась просочиться во внешний мир. Блондин не отреагировал, слишком предсказуемо было это развитие событий. Погружение в болото пугает только если ты до этого был на суше. Кикиморам вроде него нет такой уж принципиальной разницы: на какой глубине находится.

— Или, вы предпочитаете кляпы? Сами подумайте, неплохое предложение. Я, возможно, и помолчу минутку. - парень закинул голову назад, разглядывая темнеющие где-то под небом кроны деревьев. Контрастирующие с серым пластом очертания листвы медленно покачивались. Словно гигантская стая ворон расселась на пустые ветви, имитируя собой часть древесной организации.

Со стороны учёного послышался мимолётный смешок. Беннетт — Мистер "на вы" — 1:0.

***

— Беееннетт. Беннетт! - стоящая в полуметре Флоренс свела брови к переносице, смотря на застывшего с ящиком в руках, уставившегося в потолок коллегу. - слушай, ты либо помогай, либо иди в подсобке проспись. Овощей мне и в морозилке хватает.

— Овощей? У тебя? - парень скорчился, пытаясь не источать в пространство ещё больше скептицизма.

— Ой, тут-то он ожил. У меня, может, овощная диета.

Блондин резко помрачнел, рассматривая засуетившуюся коллегу.

— Может или есть?

— Боже, ты что, моя мама? Пара дней клетчатки никому жить не мешали.

— Фло, ты опять?

— За себя бы поволновался, жертва обстоятельств. Выглядишь хуже смерти, честное слово. Серьёзно, сходи отдохни. Я всё разберу.

Отдохнуть. Да, отдохнуть. Нужно хотя бы умыться. Включить кран, зачерпнуть воды, боже, какой же ты отвратительный друг. Друг? А тебе хоть кто-то говорил, что вы друзья. С чего ты взял, что можешь быть чьим-то другом? Ты и сам чувствуешь то отторгающее, что живёт внутри тебя. Думаешь, они не чувствуют исходящую от этого трупную вонь?

Что-то проникало своими тонкими отростками вглубь мозгового отдела. Минуя череп и кожу, оставляя в костной структуре еле различимые микро трещины, разрывающие голову на осколки. Природа эмоций слишком неестественна и самобытна. Проще представить их в виде паразитов, терзающих плоть, чем разобраться в собственной напрочь прогнившей душе, к коей и притронуться-то противно. Распутывать этот заплесневелый клубок причинно-следственных связей не больнее, чем вытаскивать из грудной клетки протянувшихся через мышечную ткань, напоминающих шипованную проволоку, червей. Зато время рефлексии сокращалось до мучительных пары минут помутнения сознания при отключении ментального барьера из-за перегрузки рассудка день и ночь сдерживающего ненормальные порывы самовредительства своего заблудившегося на пути праведном обладателя. Ещё пара глаз открылись на повреждённой коже. Это невозможно терпеть. Руки автоматически касаются шееки, проводя ногтями по грубой плоти. Они не пропали. Сильнее, скрести, пока лицо не поддастся и не перестанет выдавать излившинся в хрусталики галлюцинации за реальность. Ещё, на шею скатились пару струек чего-то тёплого. Ещё, распространяющийся по коже алый ожог отдался болью, шокирующей нервную систему, что в свою очередь выдала вялую попытку на своего рода анестезию, через раз отказываясь должным образом доносить сигналы о происходящем прямо сейчас повреждении в мозг. Ещё, ощущение чего-то липкого на пальцах пробудило сильное чувство ностальгии, пустым омутом пожирающего весь раскрывшийся перед мироощущением антураж, придавая тому неестественные формы то и дело выдавая какие-то мерцающие в этой тянущийся из углов темноте осколков памяти. Ползущие вдоль руки к локтю ручейки вязкой жидкости болезненно знакомы. Надо остановится. Надо остановиться. Кисть опускается на что-то гладкое. Столик раковины. Но почему он мокрый. Почему…

— Твою дивизию! - Беннетт вздрагивает, после чего моментально перекрывает, уже залившуюся за бортики керамики воду. Бесцветную лужу что-то окрашивает в цвет макового поля, простирающегося за горизонт и смешивающегося в точке схода с безоблачным белым небом. Вскоре цвет тёмного кафельного пола пробился сквозь растёкшуюся каплю, угущая приторный оттенок. Напоминало чьи-то глаза.