Все дороги ведут в вуз

Молодые люди подошли к красивому зданию, украшенному белыми колоннами. Было ещё не совсем темно, но уличное освещение уже включили, что позволяло залюбоваться одной только архитектурой Ленинград-центра. — Саш, ты идёшь? Чего застыл? — спросил Костя, видя, что друг ушёл в собственные мысли и сейчас пребывает где-то между произведениями Да Винчи и стихотворениями Лермонтова, а если кратко: в искусстволюбческой коме. — М-м? — ведёт бровью тот, — Ах, да, иду. Просто, в очередной раз вспомнил, насколько наш город прекрасен, — с лёгкой улыбкой говорит он. — Я и не сомневался, — комментирует Уралов, открывая дверь и головой предлагая пройти внутрь. Ребята заходят под разговоры Саши об этом здании, а тот сыплет какими-то фактами из истории, культуры и, конечно, архитектурной составляющей здания. Лишь уже сдав верхнюю одежду в гардероб, он замолкает и просто молча восхищается. Костя и не сомневался, что друг будет в восторге, но думал, что это будет больше после представления, а не как только они зайдут. Впрочем, Уралов был рад. — Предлагаю уже пойти в зал, — говорит он, и они направляются туда. --- Эмоции Миши насчёт этого театра были прозаичны, как, впрочем, и насчёт всех гипер «культурных» мест. Он просто не понимал фанатизм огромного количества людей по подобным пустякам. По его мнению, в них не было ничего особенного, выдающегося, что бы могло возвысить их над обычным кино или торговым центром. Однако первое — просто пустая трата времени, в отличии от последнего, что хоть позволяло расслабиться. Также Мише всегда казалось, что все, кто там есть — лишь кучка снобов с узким кругозором, но почему-то считающих себя более возвышенными просто засчёт похода в тот же театр. Он этим был сыт по горло, ещё лет десять назад. Одним словом, Миша театр не любил. Однако чего не сделаешь ради счастья близкой подруги. Он проходит внутрь. — Блин, ну посмотри, какая красота! — говорит Камалия. — Мгм, — бросает Московский, но про себя отмечает, что атмосферка действительно неплохая, особенно по сравнению с тем же Санкт-Петербург Опера, в который Зилант повела его в прошлый раз. Об этом ему даже вспоминать страшно, он и не будет. Камалия восторженно рассматривает всё и везде фотографируется. Даже выходя из уборной, она пищит о том какое там охуенное место для фото. — А-а! Миша, там такой прелестный красный пуфик, я не могу, — чуть не подпрыгивает от счастья она, — Ой, смотри, так это же там наши студенты, — вдруг замечает девушка и задорно улыбается, показывая ладонью на парней, — Да, да! Точно они. Это же первокурсники, с Вининой группы. — О господи, только не надо к ним идти, Камалия, молю, не порть и так не самый лучший вечер, — уставше ноет Миша, — я готов был перенести это ужасное событие с тобой, но если будет ещё два каких-то идиота, я боюсь, что не выдержу. Да и к тому же им тоже вряд ли будет по душе наша компания. Татарке абсолютно по барабану что там опять разглагольствует Московский, но последнюю фразу всё же выхватывает, и для себя, скрипя сердцем, решает, что в чём-то он прав. Всё же не машет, как хотела. — Ладно, пошли уже, — в итоге говорит она и под руку ведёт Московского в зал. — Подожди, дай мне хотя бы выпить чашечку кофе, — безуспешно пытается высвободиться Миша. — Московский, я знаю тебя тысячу лет, ты напьёшься, а потом уснёшь на середине представления, — закатывает глаза Зилант. — Что? Я? Да назови хоть раз, когда такое было! — иммитирует оскорблённое выражение лица Московский. — Капелла, Мариинка, театр на Литейном, театр Европы, да даже католическая кирха, в которой мы были с твоими иностранными коллегами, — Камалия с вызовом вскидывает бровь. — Ой, господи, я тебя умоляю, эти коллеги тоже концертом особо увлечены не были, на последних произведениях единственное, что их интересовало — это как бы потрахаться в исповедальне, — закатывает глаза Миша, всё же высвободившись из мёртвой хватки Зилант. — Московский. Нет. — отрезает та, на что он только ведёт плечами и разворачивается, идя вперёд, — Московский. — повторяет та с тоном, от которого даже у него кровь стынет в жилах. — Ладно, ладно, — с ухмылкой поворачивается Миша, вскидывая руки вверх в примирительном жесте, пятясь немного назад, после чего чувствует, что врезается в кого-то спиной и слышит приглушённое «ой», — Прошу прощения, — оборачивается он, рефлекторно ловя за предплечье человека, которого он чуть не уронил, — Вы в порядке? — не то чтобы Московскому было действительно интересно, но приличие соблюдать надо. Его взгляд быстро метается с руки на лицо врезавшегося и, о господи… — Да, ничего страшного..., — в ответ, на него поднимается пара серых глаз, — Михаил Юрьевич. «О господи!», — думает про себя Александр. «Блять», — думает про себя Миша. — Ой, Саша и... Костя, верно? Здравствуйте, ребят, — улыбается Камалия. — Здравствуйте, Камалия Мухаммадовна, — отвечает Уралов, — Не будем отвлекать вас. Хорошего вечера, — он берёт застывшего Романова и тащит его за собой подальше от преподавателей. — И вам! — желает Зилант, беря такого же застывшего Московского. Костя отмечает, что друг весь красный, как рак, которого только вытащили из кипятка. Он незаметно закатывает глаза, пока Саша пытается что-то промямлить. — Откуда он здесь? Почему мне надо было столкнуться именно с ним, а не с кем-то другим? — еле разбираемо говорит он. — Спокойно, Саш, ну столкнулся и столкнулся, не велика проблема, — Уралов уже за плечи проводит его в зал и, быстро взглянув на билеты, находит их место и сажает друга, — Всё, третий звонок, сейчас начнётся, перестань думать о нём и смотри, — тот выпрямляет спину и устремляет свой взгляд к сцене. Представление действительно начинается. Первым делом естественно показывают Михаила Фёдоровича и Алексея Михайловича, однако не совсем так, как все привыкли их видеть: они одеты в современную одежду, говорят словами, которых тогда ещё не было ни у кого в лексиконе. На самом деле, в этом и суть постановки: какими бы мы видели Романовых, живи они в наше время. При чём затрагивая в основном только характер, но не забывая о том, что этот фактор всегда был крайне важен при ведении политики правителями. Затем идут все по очереди. И Софья, и Фёдор, и Пётр и прочие, прочие. Последним правителем перед антрактом становится Екатерина вторая. — Ох, так устала я от всей этой мишуры, — произносит актриса, изображающая её, сидящую в одиночестве в собственном кабинете — ох, как прислуживать всем тошно! Раздаётся стук в её дверь. — Кого ещё принесло? — бурчит она и тут же меняется в голосе делая его привеливым и лёгким, — Да-да, входите! — Катерина! Любовь моя! Здравствуй! — входит актёр, играющий Потёмкина. — Рада видеть тебя, душа моя, — улыбается она, — Чего зашёл? — Да сообщить хотел, что я решил проблему. — Какую проблему? — Ну, как же, вы же постоянно раздражаетесь, что у нас какой-то вообще не порядок. И я решил, что мы будем набирать на все руководящие должности специально обученных людей, не только из ваших приближённых, а ещё улучшим условия жизни народа! — произносит он. — Гриш, ты сильно головой ударился? — спрашивает Екатерина, — Может ещё мне всех, кто меня на этот трон посадил, с должностей снять? Думай, что говоришь! — Но., — возражает Потёмкин. Между ними завязывается спор. — Ох, ладно, mon cher, всё прощу, — в конце концов, девушка достаёт несколько купюр из внутреннего кармана своего пальто и протягивает их парню, — иди, купи себе чего-то и больше не страдай подобной дурью. Потёмкин убегает, а она встёт на середину комнаты, осматривая интертьер. — Ну, и не править же мне вечно! — произносит она, и закрывается занавес. Начинается антракт. Саша и Костя выходят из зала под возмущённые бурчания первого и, случайно, сами того не замечая, садятся в кафе на соседний столик от преподавателей. — Они совсем исказили историю! Выставили многоих великих правителей остолопами! — возмущается Романов. — А мне понравилось, — слышится сбоку, — хоть кто-то не боготворит этих властителей с придурью, — смеётся Московский. — То есть вы согласны с тем, что все они вели себя именно так? Возьмите хотя бы последнюю. Вы хотите сказать, что она вела себя подобным образом? — вопросительно выгибает бровь Саша. — Екатерина? Что до неё, это же была немка на российском престоле. Она держалась за власть руками и ногами, всячески лебезя перед дворянами. Если вы действительно увлекаетесь историей, вам следует это знать, — пожимает плечами Миша — Да, она делала много поблажек дворянству, но неужели вы будете отрицать все её заслуги, как мудрого лидера государства? — парирует Александр. — Какие заслуги? Униженная Швеция и уничтоженная Польша — вот и всё. Или закрепощение крестьян, чуть ли не монополизация всей верхушки власти её друзьяшками, почти ничего не смыслившими в этих областях, голод простого народа, процветание цензуры — это тоже то, за что ей надо сказать «спасибо»? — Миша подаётся вперёд, подпирая голову рукой, — Да по сравнению с ней, даже Пётр I — ангелочек во плоти. — А вам ещё что-то не нравится в правлении Петра I? — выгибает бровь Саша. — Он делал уйму глупых и необдуманных вещей, — отвечает Московский, — Москва переживала сотни событий, горела, перестраивалась, боролась за первенство с другими княжествами, а тут приходит какой-то мужик и делает крепость на болоте столицей. В этот момент Пётр поступил как полнейший идиот, впрочем, как и много когда, — фыркает он, — Романовы — страннейшая династия на российском престоле. — Да? А я бы сказал так на счёт Рюриковичей, поступавших во многом, как неотёсанные дикари. — Ой, блять, опять началось, — тихо шепчет Костя самому себе, однако его слышит Камалия и лишь уставше кивает головой. — Пошли на перекур, — предлагает она. — Я не курю, — отвечает Уралов. — Я тоже, но лично я уже не выдерживаю этого дерьма, — пожимает плечами девушка и быстро поднимается из-за стола. После чего Костя делает тоже самое. По выходе из помещения им в лицо тут же ударяет ветер с мелкими каплями дождя, от чего оба зажмуриваются и встают, прислонившись к стене. — Фух, я уж думала, сейчас пожар начнётся или станут летать стулья, — проводит рукой по лбу Зилант. — И не говорите. История России — сущее зло. — соглашается парень. — Не понимаю, как можно настолько ревностно относиться к событиям, произошедшим сотни лет назад, — поворачивается к нему Ками, — Да серьёзно, сдохнуть можно от этого. — У них свои причуды, — выдыхает тот, — но это да. Ещё минут десять они стоят так, наблюдая за дождём и просто понимая, какая же жопа сейчас творится внутри. Каждый мысленно приносит соболезнования всем, кто там остался, и надеются, что спор не перерос в битву на шпагах, рингом для которой стало то милое кафе. Но по прошествии этого времени, всё же решаются зайти внутрь, так как оставшуюся часть постановки посмотреть хочется. Поэтому, вдох-выдох и направляются в кафе, где остались их слегка умалишённые друзья. «Хоть бы не пырнули друг друга», — думают они. Проходя к месту где оставались спорящие, они видят, что спор по-прежнему продолжается, а их ухода, видимо, никто и не заметил. — Романовы были великими правителями! — шипит один. — У великих правителей не происходят восстания на право и на лево! — отвечает второй. — Да вы...! — уже было хочет разразиться на целую тираду Саша, но его прерывают. — Ребя-ят, второй звонок! Предлагаю пойти, а то всю вторую часть представления вы будете смотреть в стену, — говорит Камалия. Парни поворачивают головы в её сторону и, нехотя кивая, выходят из-за стола, идя в зал и занимая свои прежние места. Постановка продолжается. Первыми делом, показывают Павла с его ненавистью к матери, затем Александра с его желанием править как бабушка и далее всех остальных, высмеивая их придури и выставляя не всегда в лучшем свете. Как бы объясняют всем, что у любой медали есть две стороны. И так представление идёт прямо до Николая второго. Он же там выстален как безвольный и нервный, очень подверженный влиянию своей жены человек. И на последней фразе: «Я так больше не могу! Я отрекаюсь!» постановка кончается. Зрители бурно аплодируют и потихоньку расходятся, обсуждая свои мысли. Костя с Сашей идут в гардероб и быстро переодеваются. Они заказывают такси, которое удачно тут же подъезжает, и выходят на улицу, кинув скорое «До свидания» преподавателям. — Боже, какой же Московский…! Агрх, даже слов на него нет! — жалуется Романов Косте, садясь в такси. — Он придурок, согласен. …Но ты же читал его статьи и вроде как должен был знать про его суждения, нет? — вопросительно выгибает бровь тот. — У него нет статей или исследований про Романовых. В Российской истории основной упор он делает на средевековье и первые полтора столетия нового времени. А прочую историю России он затрагивает лишь косвенно, исключительно при рассмотрении событий, связанных с другими изучаемыми им государствами. — отвечает Саша, устало откидываясь на спинку кресла. — Однако у всего есть и хорошая сторона, верно? Зато теперь он тебе больше не нравится, — Уралов поворачивает к нему голову и, замечая колебания, тут же спрашивает, — Не нравится ведь? — ответа не следует, — Саша блять! — лишь тихо взвывает Костя.