Кокон

      — Что я делаю… — хотела было бежать прочь, обратно, в уютный кокон, в свой кукольный домик, где все просто и понятно, где скажут, что делать, и ты сделаешь, где не нужно решать, боясь сделать неправильный выбор, где другие будут дергать тебя за ниточки, манипулируя движениями, как резко разрушил тишину знакомый голос за спиной, гортанный, словно прокуренный, с хрипацой, словно болел бронхитом или как будто всю жизнь кричащий её имя в молитвах, что Орихиме услышит своё имя сквозь время, сквозь расстояние, сквозь пустоту.       — Мне тоже интересно, что ты делаешь?       Сердцебиение утихомирилось, как в дешевой драме с замедленным спецэффектом, отчетливо невооруженным ухом слышился каждый монотонный удар крови о стенки сосудов, словно пастор бил в священный бубен во время мессы, взывая к всевышним силам. И что теперь делать? Отвечать на все вопросы, как и планировала. Или лучшей стратегией выбрать молчание? Орихиме пошатнулась, повернув голову в пол-оборота, а после и весь корпус. Её глаза в его, в его — её. Взгляд такой же, как и десять лет назад, смотрящий в глубь женщины. И внешность точно такая же, словно переместилась машиной прошлого, ничего не изменилось, за исключением отсутствия маски и грудинной дыры. Орихиме отметила, как распахнутая рубашка не скрывала молодого тела, ему очень шли потёртые джинсы. Потёртые, как и сам Улькиорра.       «Улькиорра, это ты. Правда ты. Если поцелуешь — сразу пропаду. Прикоснёшься коли — всё к черту полетит. Женщиной назовешь — и я сдамся. Только не называй. Я все позволю тебе, если захочешь, но только не называй, я не устою. Только не называй»       — Что ты здесь делаешь? — быстро выкинула девушка, закусив губу от разочарования, пытаясь вернуть брошенный от нервов вопрос, в то время, как она хотела сказать совсем иное, что-то наподобие «забери меня с собой».       — А что делаешь ты? — взгляд не на, а в глубь.       — Гуляю, — глупая, глупая девчонка, что стоит и теребит ткань рукава, опустив глаза.       — Хочешь сказать, что забрела сюда нецеленаправленно именно в это самое место в это самое время? — медленно приближался Улькиорра к Орихиме. — Что он делал с тобой? — скребущая тоска и огорчение выли в его вопросе. — Хочешь уверить, как ты не бежала за браслетом, не доставала его из спрятанной коробки, не надевала на запястье в слезах? — его дыхание ошпарило тонкую кожу девичьей шеи. — Глупая, глупая Женщина. Неужели до сих пор думаешь, что я тебя отпущу туда, где ты несчастна? Ты никому ничего не должна. Ты даже можешь не быть со мной, но будь собой.       Как же она желала услышать заветную мантру для своих ушей. И плевать, что Улькиорра следил за ней. На все плевать, когда вот так вот в шею целует, выжидая подходящего момента, чтобы вонзиться клыками, перерезать шею рыжеволосой нимфы. Столько обмана Орихиме совершила за этот день, не хватало ещё всех и предать, эта ноша слишком тяжела для её хрупких плеч. Она отстранила своё тело от губ Шиффера, не осмеливаясь взглянуть в змеиные глаза, понимая, что не сможет противостоять их взору.       — Я не могу. Не могу! Как ты этого не понимаешь? Уйди. Оставь меня в покое, я не вынесу этого греха. Как я буду смотреть в глаза сыну? Как я буду смотреть в глаза тебе?       Орихиме побежала прочь, слыша утихающие с каждым следующим шагом слова.       — Я буду ждать тебя здесь. Каждую ночь, — будет ждать, пока захочешь, когда созреет.       Орихиме пришла домой под утро. Семейство уже пробудилось.       «И что я скажу им…»       — Черт, — глядя на своё отражение в зеркале, вылетело изо рта Орихиме.       «Засос. Подлый. Бессовестный. Бессовестная»       — Химе, это ты?       Женщина быстро схватила шарф и намотала на шею.       — Где ты была? — подоспел к входной двери Ичиго, перекрестив руки.       — Мне не спалось и я вышла на прогулку, — четвертый раз.       — На улице холодно? — шарф не остался незамеченным.       Мне с тобой холодно — должна была ответить девушка. Но решила промолчать, чтобы не совершить пятый грех.       Орихиме пошла в душ. Прямо в одежде встала под струю холодной льющейся воды. Капли тяжелили одежду, стекая вниз по рыжим волосам, ударяясь о кафель со звуком обрушенных башен-близнецов. Смыть его запах. Смыть его прикосновения. Смыть его удушающие поцелуи. Смыть себя.       — Я тебя не отпущу никогда… Гнать эти мысли прочь… — бубнила под нос Орихиме, упиваясь воспоминаниями прошедшей ночи. Она даже не удосужилась узнать, как именно Улькиорра оказался здесь, как выжил.       Орихиме беззвучно пребывала в ванной комнате больше часа. Обеспокоенный Ичиго стучал в дверь, чуть ли не вышибая её. Орихиме отварила дверь с улыбкой привычной кукольной пустышки.       — В чем дело, Ичи? Что ломишься? — через невинную улыбку и пустой взгляд доносились слова стоящей в проеме куклы в мокрой одежде, с которой водопадом стекала вода на пол.       — Ты в одежде мылась?! — переводил взгляд с жены на лужу воды под её ногами.       «Конечно в одежде, глупый! На ней же остались его прикосновения»       — Ну да, заодно постирала. И воду горячую отключили.       Орихиме прошла мимо мужа, шлепая мокрыми ногами по полу, оставляя водные следы, идя в комнату Казуи, плюхнувшись на кровать сына, накрываясь одеялом, пропитанного запахом мальчика, который переехал жить в Академию. Как бы Орихиме не пыталась отогреться, ей было холодно не снаружи, а внутри.       Остолбеневший муж импульсно, как в тумане, подошел к крану, включив его. Руки ошпарились горячей водой. Ичиго пошёл по мокрому следу стоп, приводящий в комнату сына. Синигами сел на край кровати.       — Химе, что случилось? Ты можешь рассказать мне. Я всё пойму. Это из-за Казуи? Ты опечалена его отъездом?       Девушка молчала.       — Химе?!       Ичиго сбросил одеяло на пол, перевернув жену на спину, касаясь рукой лба. Он горел, пылал адским пламенем.       — Ты больна. Так и знал!       Ичиго ринулся за лекарствами, оставив жену одной в комнате, горящей буквально заживо.       Первое, что растушевавшие от жара глаза увидели, был склонившейся над её кроватью обладатель изумрудных глаз, стоящий в тени настольной лампы. Обладатель глаз, целующих нежно её руки, мысленно носящих её душу на своих руках, выстилающих последней нежностью каждый её шаг. Рыжеволосая нимфа потянулась руками к мужскому лицу, обнимая белесую шею.       — Улькиорра, поцелуй меня. Как никогда не целовал меня прежде. Как в последний первый раз.       Хозяин малахитовых глаз стоял не шелохнувшись, глядя презрительно на пылающую больную беспринципностью женщину.       — Улькиорра, пожалуйста, поцелуй меня. Убей меня нежно, — протягивала руку, льнула, чуть ли не скуля от желания.       — Ты сама себя убьешь, — как всегда прямолинеен и покоен.       — Поцелуй меня. Я приказываю! Поцелуй! Целуй!       — Химе! Химе! Проснись!       Орихиме глубоким вздохом оторвала туловище с кровати, вертя головой из стороны в сторону, ища видимого только ей.       — Ты меня пугаешь! — молвил Ичиго, положа руку на лоб Орихиме, — жар спал. Ты меня, конечно, испугала, но при этом и повеселила, в бреду жара прося тебя целовать, — с нескрываемой ухмылкой продолжал вещать синигами. — Иди сюда, поцелую.       Орихиме зажмурила глаза. Теперь она закрывала глаза, целовав Ичиго, чтобы представить того, кого хотела целовать. Так она и стала жить, мысленно замещая одного мужчину на другого, боясь ненароком перепутать имена. Вновь уборка, опять та же самая рутина, снова бессмысленный секс. Химе принимала семью Куросаки, выслушивая от них наставления про очередную желанную для них беременность, про неподобающий вырез платья, про её извращенную готовку, надеясь на то, что та все же беременна, коли ест рыбу с вареной сгущенкой, заставляя и их разделять отвратительную трапезу.       «Скажи мне, Ичиго, скажи, что всё происходящее неправда. Разъясни мне, куда истлели мои чувства к тебе. Скажи, что все мои идеалы по-прежнему стоят на полках души моей. Скажи, что все это мне показалось, приснилось… Но, увы, не показалось. Не привиделось. Любовь моя вместе с моими идеалами оказалась нежизнеспособна, она потухла, как фейерверк: сначала ярко, а потом ничего. Я полагала, что семья должна приносить счастье. Что свыкнется, стерпится, потому что я стану тебе роднее и ближе. Но я ошибалась. Как же сильно я ошиблась»       Жизнь вернулась в прежнее русло. Идеальная жизнь из мыльного сериала, имеющего почитателей и завистников, желающих обладать таковой жизнью. Прекрасное, вычурное до идеала, до тошноты зловонной могилы пустое существование. Все по-прежнему, но не по-прежнему. Втайне от семьи девушка с глазами цвета грома купила красную помаду, слабо крася, едва надавливала на губы, не могущие совершить сладостного греха. Не только помада пополнила новизной образ девушки, но и такого же тона шелковое платье в пол с закрытой горловиной. Орихиме открыто носила серебряный браслет, облизывая его до дыр прежде, чем надеть. И не на запястье, а на клитор, получая желанное удовольствие, лаская им себя.       «Ты и сейчас следишь, я чувствую. Я знаю. Надеюсь, тебе это понравится. Верю, ты оценишь. Ведь мы оба больны»       Товарищ, соратник, подруга, пленница, принцесса, женщина, жена, мать, кукла, игрушка, актриса, марионетка, пустышка, обманщица, предательница, сумасшедшая — кто ещё остался? Кем ещё ты не была, девочка? На сколько ролей тебя ещё хватит? Сколько вынесешь отказываться от себя? Сколько вытерпишь морального самоизбиения?       Когда май сменился августом, наступила дата годовщины брака маленького семейства Куросаки. Казуи остался в Академии на постоянной прописке, пока не сдаст предстоящие экзамены. Орихиме на протяжении всего времени не подпускала мужа к своему телу, выдумывая нелепые отговорки. Перестала пить таблетки, побочный эффект которых отвратительно сказался на её внешности: стали выпадать волосы и лицо покрылось прыщиками. И она понимала, что именно сегодня, в «их» день, муж не примет отказа. Отчаившаяся предстоящим совокуплением девушка не смогла придумать ничего лучше, чем перерезать вены на том самом запястье, на котором зиял браслет. Но её выдержки не хватило для отчаянного шага, в слезах она отбросила лезвие, переоделась в красное платье и отправилась прочь из дома, лишь бы не оставаться впятером со стенами.       Орихиме не уследила за временем и вернулась поздно, за что получила нагоняй от выпившего мужа.       — Сегодня наша годовщина, а ты шляешься не пойми где! — не обращала внимания на его слова. — Ты ведешь себя как распущенная девушка легкого поведения!       — Я стала собой. Не нравится? Так терпи, принимай, какая есть, как я терплю настоящего тебя, которому важнее тираны из Общества душ; тебя, который маленького сына лишает детства, делая из него наемника; тебя, не любящего меня и никогда не любившего. Я ухожу, в непонимании мне делать нечего.       — Лицемерная! — схватив деву в красном за руку, волоча в спальню, бросая на кровать, продолжая говорить: — У тебя появился любовник?!       — Нет у меня никого, — она сохранила верность, несмотря на греховную тягу к другому.       — Врешь! Для кого тогда наряжаешься? Для кого свое тело преподносишь?! — сверху накинувшись, кричал разъяренный муж. — Блудница, я тебе напомню, что только я имею право обладать тобой! Ты — моя собственность.       Новое амплуа, ещё одна новая роль — собственность.       — Пусти меня! — била кулаками Орихиме навалившегося сверху мужа, но силы были явно не в её пользу.       Орихиме извивалась под телом пьяного мужа, пытаясь высвободиться из-под натиска несвободы. Ичиго не слушал, душа одной рукой девичью шею, а другую слюнявил, моча в ней свой член.       «Ты же сейчас смотришь. Почему не остановишь его?!»       Синигами через платье засадил свой половой орган во влагалище экс-пленницы, причинив невероятную боль. Он трахал её через красное платье, ткань которого доходила чуть ли не до матки, на котором после коитуса остался белый след. Что взять с Ичиго? Он овладел ей без спроса, ибо, когда берут своё, не спрашивают. Да только она не была его. Весь процесс девушка лежала молча, глотая слезы от боли ни сколь моральной, сколь физической. И она была рада происходящему, делающей её свободной, рада такому извращенному способу контрацепции.       — Будешь сидеть взаперти до конца жизни, — последние слова, которые Орихиме слышала от Ичиго в этой жизни.