Кокон

      Орихиме, задрав платье, перелезала через оконную раму второго этажа квартиры, соскальзывая по наружной стене, упав на босые ступни, подвернула ногу. Но это не остановит Принцессу. Больше ничего её не остановит. Словно за спиной вырасли крылья, не чувствуя боли, она парила, бежав, расправив руки, высвободив крылья, по цветочной поляне тропинки долгожданного счастья. Орихиме прибежала в заветный парк, освещаемый тусклым напалом фонарей. Хромая, присела на скамейку в ожидании зелёноглазого мужчины.       — Теперь ты идешь со мной? — протянул руку, в надежде услышать положительный ответ, немного подумав, изменил тон речи из нежного на позывной, решающий за неё, которого так ждала лунная Богиня. — Ты идешь со мной.       Орихиме протянула Улькиорре свою ладонь, сжав мужские пальцы. Не дав ничего ответить даме, Шиффер рывком потянул Женщину на себя, нежно взяв на руки.       — Ульки.орра… — собственное имя ласкающе вошло в ухо парня, словно маленькая бабочка залетела в слуховой проход и долетела прямо до извилин, посеяв своих личинок в вовсегдатом думающим рационально мозгу, который сейчас не думал вообще, всецело следуя веянием желания сердца. Орихиме чувствовала, как его живой пульс бился об её тело, желающий разорвать собственную грудину, лишь бы та чувствовала ещё сильнее, чтобы буквально до синяков избить. Его сердце билось ради неё в унисон.       — Я тебя никогда не выпущу из объятий, Женщина.       Никаких приказов. Только утверждения. Женщина… Из его уст это слово никогда не звучало пошло. Никто и никогда прежне не называл её так и никогда не назовет. Так интимно. Так по-родному. Не какая-нибудь Химе, или зайка, или солнышко, а «Женщина», которое должно было её обидеть, как любую целомудренную девушку. Ни раз она не оскорбилась, возможно понимая, как тяжело Кватро Эспаде называть её по имени, боясь проникнуться ей, боясь оставить в чертогах бесконечной пустоты. Или Улькиорра попросту, тоже, как и все, дал прозвище своей кукле? Или Орихиме в затворках души своей темной устала быть вечной невинной, немощной, трясущейся девочкой, хотя стать этой самой женщиной?       — Не выпущу. Ни за что, — пьянея запахом рыжих волос, вдыхая и не в силах надышаться, делая вдох как можно больше, как можно глубже, чтобы легкие растянулись до степени ломания ребер, заполняя пространство внутренней полости. И всего кислорода мира не хватит ему надышаться своей желанной женщиной.       Орихиме стало абсолютно параллельно, что о ней подумает семья Куросаки, что о ней начнут сплетничать увидевшие несущую на руках другого мужчины соседи, друзья, знакомые — любой, кто их увидит или кто поверит невидящим лично слухами о сбежавшей ночью через окно Химе Куросаки. И ей было не важно, что прокуренный, пропитанный едким табачным дымом, от запаха которого смердели глаза, в вперемешку вместе с потом, Улькиорра нес её на руках у всех на глазах, идя по главной улице города, демонстративно показывая свой приз, свой трофей, свою цель, свою победу. Люди ошарашено взирали паре в след, кто-то недоумевая, кто-то завидуя, а кто-то видя в них Бонни и Клайда (переманившего примерную девочку на преступную стезю, уставшую от рутинной жизни), Розу и Джека (погибшего во имя жизни возлюбленной), Брик и Маяковского (не выдержав любовь втроем с замужней женщиной застрелившегося).       Улькиорра принес Орихиме в мотель на окраине Каракуры, который подходит для одноразовых оплачиваемых встреч или временного убежища раненого убийцы, скрывавшегося от полиции, но никак не для чистородной Принцессы.       «Значит вот, где ты живешь»       Улькиорра, зайдя в мотель, ускорил шаг, едва не бежав к лестнице, чтобы ненароком ни на кого не натолкнуться.       — Ааа, Господин Шиффер, добрейший вечер. Очередная рыжеволосая гурия? — с издевательски завидным тоном обращался к паре администратор мотеля.       «Одна из?! Что?!»       — Добрый вечер, друг мой, — не верила своим ушам Орихиме. — На этот раз нет.       Улькиорра вместе с Женщиной на руках поднялся на четвертый этаж, отворяя ногой незакрытую дверь номера.       — Дальше я сама пойду, — вырвавшись из пут бывших арранкарских рук, презрительно бросила хромающая кукла.       — Что с ногой? — глядя на полушаткую походку, запирая дверь, дивился Улькиорра.       — С окна упала.       — Когда ко мне тайком пришла?       — Кто сказал, что к тебе? — нотки злорадства чувствовались в её голосе. Ей не давала покоя информация о рыжих девушках.       — Очевидно, — усмехнулся Шиффер. — Сейчас ты на моей территории.       — У меня болела нога и я не могла идти, — капризно по-детски, как тогда, как в 16 лет, словно у неё отняли куклу, надув губы, отвечала Орихиме, садясь на диван.       — Сейчас тоже болит? — склонился на колени подле её ног Улькиорра, целуя увеченную лодыжку. Кукла боготворила свои шарниры, ибо кукловодом была Орихиме.       — Когда ты рядом, боль отступает.       Это, действительно, была его территория: на спинке стула висела наспех снятая белая футболка; на прикроватном столике лежала какая-то открытая книга, пара рассыпанных таблеток, как звезды на небе, образуя созвездия; на столе стояла стопка непонятных бумаг, похожих на документацию, рядом с которой хаотично валялись использованные шприцы.       — Избалованная, — с улыбкой встав, уперся спиной в стену, молвил Улькиорра, испытывающе глядя на Орихиме.       — Что значит ещё одна из тех рыжеволосых? Ты сюда девушек водишь?! — вскочила с кровати женщина и прыснула парню в лицо.       — Как ты думала, тебе можно с мужем развлекаться, а мне нельзя? — хмыкнул Улькиорра. — Можешь не волноваться, я с ними ничем таким не занимался, о чем ты могла подумать.       — И что же ты с ними делал? — испытывающе взирала женщина на бывшего надризателя.       — Просил их бить меня. Давать пощечины.       — Может, ещё и ты их ударял? — Орихиме понимала, зачем ему это нужно было.       — Может.       — Ты — ненормальный. И ещё к тому же наркоман, — указала на шприцы. — Я ухожу!       — Как ты пойдешь, у тебя же нога болит! — передразнивал Шиффер. — Но я могу отнести тебя обратно синигами, — ехидно играл на нервах, как виртуозный скрипач на струнах души Принцессы, искривившей бровь от недовольства. — Женщина моя, тебе не о чем переживать. Я сохранил не только свое тело для тебя, но и оставил право за тобой сделать мне больно. И мы ещё посмотрим, — подойдя в плотную к Женщине, глядя пристально в глаза, склонившись, упираясь руками на край кровати, между которыми оказалась упавшая спутница, переводя вес корпуса на них, продолжал лавроглазец: — кто из нас сильнее: капризная девочка или монстр с кокаином в жилах.       Женщина нервно взглотнула, Улькиорра опустился на колени, целуя покалеченную ногу растяжением в области голеностопного сустава. Орихиме закусывала нижнюю губу, пытаясь не выпустить стон удовольствия наружу.       — Вставай.       Женщина покорно поднялась с кровати.       — И что это такое?        О чем ты?       — Тебе нравится это платье?       — Да.       — И ты не хотела в нём ничего изменить?       — Возможно подкоротить, надоело запинаться о подол…       Орихиме, не успев произнести до конца предложение, не заметила, как Улькиорра разорвал низ платья, делая выше колен. Та даже пискнуть не успела.       — Все равно не то, — задумчиво любовался своим творением. — Позволишь?       — Да, — на все его слова она всегда «да».       Очеловекоподобный арранкар схватил воротник платья обеими руками и резким движеним с треском разорвал верх платья напополам, создавая вырез декольте. Он взъерошил её волосы, Орихиме лишь успела ахнуть.       — Все равно не то, — смерил её оценивающим взглядом. — Знаю.       Парень отодвинул ящичек и из темноты достал ту самую красную помаду, которую Ичиго выкинул в окно. Улькиорре даже не пришлось просить Женщину, чтобы та приоткрыла рот, ибо нижняя челюсть и так упала от удивления на пол.       — Не говори, а то криво получится, — нанося помаду на желанные губы, молвил Улькиорра. — Готово. Смотри.       Орихиме повернулась к зеркалу и ойкнула: кто перед ней стоял, что за прекрасная девушка, в тени которой за спиной из темноты виднелось лицо Улькиорры.       — Нравится?       — Непривычно, — смутилась женщина своего отражения.       — Привыкай. Моя женщина не может выглядеть иначе.       — Твоя…       — Моя.       — Улькиорра-кун, ты следил за мной после нашей встречи? — ей нужно было знать, видел ли он…       Улькиорра-кун? Серьезно?! Теперь и она нарекает его удобным для себя прозвищем, как куклу-вуду, в которую втыкает иголки по самым больным местам, зная, куда бить, куда надавить, куда прижать. И если ответит тот положительно — окончательно насквозь проткнет иглой сердце.       — Нет.       Считай, повезло.       Улькиорра взял в свои ладони руку Женщины, окаймлённой браслетом, неумело прикрывающим заживший суицидальный порез. Она смогла все же нанести один порез, еще давно.       — При первой нашей встречи его не было, — кончиками пальцев провел Шиффер по шраму. Осколками твоего имени вырезала на своих запястьях шрамы.       Орихиме молчала. Что ей ответить? Бывший надзиратель отпустил женское запястье, принясь расстёгивать пуговицы рубашки, на тело которого через отражение в зеркале смотрела бывшая пленница. Сняв рубаху полностью, лунный свет покрыл обнаженное тело, прорисовывая каждый шрам на мускулисто-худощавых плечах, на белых костлявых руках, на широкой оголённой спине. Орихиме подошла со спины, целуя каждый шрам, каждую родинку, каждый сантиметр обнаженной спины.       — Откуда? Кто это сделал?       — Общество душ, — ответ был очевиден.       «Общество душ!» — опять треклятое злосчастное сообщество, которое мучило теперь её ещё больше, которое добралось руками и до самого потаенного, самого сокрытого, проникло в утаенные уголки души воспоминаний, искалечив единственного, до кого им было не в силах добраться.       — После… — сглатывая слова, продолжал говорить Улькиорра, — после… не знаю как… они умудрились каким-то образом возвратить мою сущность. Помню, как осыпался в пепел, а после… Открыл глаза в кромешной тьме, в пустоте, в ничто, беспространственно и вне гравитации парил в бездне ничего. Ни света, ни звука, ни равновесия. Как вдруг кто-то схватил и потянул на себя мою цепь судьбы, ломая одно из звеньев. Квадро Эспада, отброс, мусор, падший — слышалось в голове. Меня заковали в цепи, запихали в рот кляп, связали веревками, врезавшиеся до мяса, били, пытали, обкалывали иглами, сдирали кожу, хлестали плетьми. Проводили жестокие эксперементы, засовывали трубки в каждое отверстие, выкачивая все соки. Прижигали кожу, ломали пальцы, обрубали ноги, наблюдая за ходом процесса регенерации. И чтобы больше истязать, знаешь, что они сделали? Повесили твою фотографию на стену, до которой не мог дотянуться. Они полагали, что это меня сломит. Как же они ошиблись. Глядя на тебя сквозь слезы, сквозь пот, кровь, ты придавала мне сил. И так на протяжении десяти лет. Пока я сам не сгрыз себе закованные конечности, ударившись лбом о фото, дотянувшись взглядом до тебя, оставляя кровавый сползающий след по стене, — доставая из кармана брюк сложенный напополам снимок, протянул ей, продолжил, — и, дождавшись регенерации конечностей, чудом сбежал, чудом остался незамеченным идущим вслед через портал синигами, — Орихиме расправила сложенное окровавленное фото и увидела себя, шестнадцатилетнюю в белом эспадском платье, которое она носила во время пленения, оторопев, откуда у Общества душ мог быть подобный снимок, неужели они все время следили за ней? Неужели изначально её пленение было в их планах? Неужели хотели избавиться от неё, словно она представляла особую опасность, как преступник, как революционер?       Улькиорра продолжал повествовать.       — Я скитался по этому миру, обессиленный, испуганный, как загнанный зверь. Загнанная недобитая добыча, жертва, скрываемая от охотников. Я бежал, я шел, я полз. От меня остался одно звенье цепи души. Я лежал. Я задыхался. Я погибал. Неожиданно надо мной склонился мужчина, прикрывая лицо веером, выхватывая снимок из рук. Он приволок меня в свой, как потом выяснилось, магазинчик. Он помог мне, каким-то образом спас. Вселил в созданное специально для меня тело. Ради чего он не говорил. Обособившись в новом теле, научившись жить, как человек, я покинул его, отправившись на поиски тебя. И вот я увидел тебя, даже сразу не узнал, ты так изменилась, так обезличилась. Ты вела за руку маленького мальчика, похожего на тебя. Ребенок. Твой сын. Новый сердечный механизм до боли скрипел, покрываясь ржавчиной, замедляя работу. Мне захотелось познакомиться с ним, с тем, кого ты любишь. Поэтому я, поджидая, представившись твоим давним знакомым, пригласил его погулять вместе. Я спросил, чего он хочет. И Казуи ответил, что попросту хочет повеселиться, как маленький ребенок. И я сам стал с ним ребенком. Он подарил мне детство, которого я был лишен. Он у тебя веселый и способный парень. Хотел бы я оказаться на его месте.       — На какие средства ты живешь? — внимательно впитывала каждое слово женщина.       — Лучше не знать тебе, — сжав руки девушки в своих руках, поднося к губам, целуя, молвил Улькиорра. — Подожди.       Улькиорра подошел к прикроватной тумбе, отодвигая полку, на дне которой Орихиме разглядела револьвер.       «Зачем ему оружие? Так он добывал деньги? Или хотел застрелиться? Или собирается мне всадить пулю в висок?»       Улькиорра достал из полки маленькую коробочку, встав на колени, как в молитве перед Всевышним, перед своей Богиней.       — Орихиме, я дам тебе все, что пожелаешь. Сделаю не Принцессой уничтоженного мира, а Королевой Японии, Правительницей мира, Властительницей вселенной. Возложу все к твоим ногам. Более не будешь ты из последних сил держать осанку под тяжестью непонимающего мира — отныне он будет валяться под твоими ногами. Ты — владычица сердца моего. Я с тобой почувствовал впервые. И далее хочу ощущать жизнь, ощущать тебя, все испытать с тобой, хорошее и плохое. Будь со мной. Будь моей. Женщина, разведись. Я не смогу делить тебя, когда другому принадлежишь. Мы переедем куда захочешь, будем жить в том доме, который выберешь, заберем мальчика с собой. Пока с деньгами туго, но можешь не переживать на сей счет, я все решу. Я одарю тебя всеми шелками, всеми богатствами, не заставлю плакать, не заставлю отказываться от себя. Только подай на развод. Разведись. Тогда я смогу сделать все, смогу дать все, что хочу, чего ты заслуживаешь.       Орихиме пришла к Улькиорре, в надежде стать подлунными любовниками, каждую ночь сплетаясь с ним в вакханалии любви, делать с ним все грязные вещи, которые только могли прийти в опошленную мыслями голову. Но при всем том, что делал с ней Ичиго, не смотря ни на что, она была ему обязана. А Улькиорра… Как же приятно быть той единственной, кто дошёл до твоего сердца, и единственной, чьё сердце ты так и не затронул. Бедный Улькиорра-кун. Настало твоё затмение. Коварная эгоистка сделала из тебя свою куколку, в которую, когда той вздумается, будет играться, дергая за ниточки чувств. И Орихиме явственно не нравилось, что её игрушка проявляет строптивость. И почему женщины когнитивно влюбляются в тех уродов, в тех, кто не любит их, в тех, кто не заслуживает их любви? Хотят заменить мамочку, чьей любви были лишены в детстве мальчики, проявляя жалость и сострадание, испытывая чувство долга? Почему любят тех, кто не любит их? Почему не выбирают мальчиков, которые выбирают их, готовых целовать землю, по которой ступали девичьи ноги? Да потому что у них дурной вкус на девчонок! Как можно полюбить ту, которая саму себя не любит? Вот девочки и выбирают тех, кто не любит их, разделяя единые чувства со своим избранником к себе.       Улькиорра открыл коробочку с серебряным колечком, с маленькой копией рокового браслета и взял руку Орихиме, намереваясь снять старое обручальное кольцо и надеть новое, как Орихиме резко одернула руку.       — Я…я…не…могу…       — Что?! — воспылал адским пламенем Улькиорра, переходя на крик. — Ты по-прежнему сомневаешься?! Что тебя останавливает? Этот синигами? Я убью его! Задушу собственноручно!       — Нет.       — Тогда кто? Сын? Мы его возьмем с собой, не оставим!        — Нет.       — Тогда я убью твоего сына, если не будешь моей! Нет. Хуже. Я изнасилую его, а потом убью! Привяжу тебя к стулу и заставлю смотреть на это! — бешено до жути кричал Улькиорра, сметая на пол убранство на столе.       — Нет! Все проще. Гораздо проще. Я тебя не люблю, — врет, утопая во лжи. — Ты — чудовище. Монстр. Убийца. Манипулятор. Ты меня похитил. И как только тебе в голову могли прийти настолько отвратительные мысли? Как у тебя хватило дерзости их озвучить?! — быстро сменила милость на гнев.       — Тогда я убью тебя, — направил дуло револьвера в сторону женщины. — Нет, себя, — поднося к своему виск пистолет, продолжал Шиффер.       — Нет!       — Тогда застрели меня ты, Женщина, — протягивал оружие той, для которой несколько секунд назад намеривался весь мир склонить. Орихиме сиесекундно выхватила револьвер, направляя на взбунтовавшую игрушку.       — С радостью! Может, я специально пришла к тебе? Может, меня подговорило Общество душ убить тебя?! Не думал об этом? — тяжело дышала женщина, ужаснувшись воих слов. — Прости, прости, прости, Улькиорра, — побежав к своему бывалому надзирателю, роняя пистолет, извинялась девушка. — Прости, — целовала руки. — Извини, — лизала щеки. — Накажи, — шептала в ухо. — Разведусь, я разведусь, — нагло обманывала, целовав мужские губы взахлеб. — Я только твоя. Твоя. Возьми меня, — врала, направив руки к ремню, расстёгивая его. Улькиорра едва сдержанно стонал, ощущая расхожую дрожь внизу живота, переходящую в вибрато ещё ниже. Не в силах сопротивляться, под натиском женского тела, повалился на кровать. Оседлала своего ручного зверька грязная девчонка, шевелясь ягодицами в такт сердцебиению подлежащего тела, промежностью ощущая отвердевший орган рабочего состояния, продолжая до исступления целовать.       — Постой, — держался парень неприступной крепостью. — Только после раз…во.да, — едва по буквам выговаривал слова, удерживая внутреннее похотливое животное.       — Ты сказал, что все сделаешь ради меня, так?! Я хочу тебя сейчас же, — рукой водила по члену. — Почему ты отказываешься? Возьми меня, пока я не передумала.       — После развода. Ты мне обещала, — схватил её запястье, останавливая.       — Предатель, — слезая с Улькиорры, бросила девушка.       — Я дам тебе приквел, покажу, чего можешь лишиться.       — Чт… — не успев отреагировать, женщину повалил на кровать Улькиорра, оказавшись сверху, закинув её руки за голову, привязывая к прутьям кровати ремнем. — Лежи и не двигайся, — простилалась дорога из поцелуев через платье книзу живота, губами ударяясь о мешавшую ткань. Он целовал её как верующий Богиню. Мужчина раздвинул ноги, схватив за бедра, приподнимая, оттянул красное платье кверху в складки, разрывая белье зубами. Он принялся «говорить», вырисовывая на нежной розовой ткани своё имя по буквам: У — сначала сверху вниз, потом наверх, а после опять вниз, делая впалый крючок — Л — вначале вверх, как при подъёме на американских горках, а после резко вниз в обрыв -Ь — словно облизывая свои пересохшие от жары губы сверху вниз — К — и так каждую букву — И — тщательно вырисовывая все линии — О — с большей силой стонала Орихиме над круговой буквой своего имени — Р — а теперь будто обмачивал свои губы снизу вверх — Р — дважды повторяя одинаковые движения — А — соединяя половые губы срединной линией, — а после языком написал и весь алфавит. Женщина никогда не испытывала такого прежде, извиваясь как змея, не скрывая стонов. Влагалище пылало адским пламенем, словно его клеймили не языком, а раскаленным железом. Орихиме впилась руками в натянутый ремень, от чего на запястьях остались синяки любви. Больно. Но эта сладкая боль, садо-мазохистическая. Любовь его оставит от тебя лишь клочья. Греховная блудница. Ужасная жена. Бессовестная мать. Любимая женщина. Не приходи так внезапно. Не пропадай больше. Его животное разорвет тебя. Не приручай его. Не будет вылизывать он твои руки, лишь над разорванными трупом твоим скулить станет.