Кокон

      Так двое и пролежали всю ночь в объятиях друг друга под светом новорожденной луны, вместе с ней сами заново переродившиеся, пуская былую кукольную жизнь в затмение, в перерождение новой жизни.       Орихиме закрыла глаза, пытаясь запомнить этот чудесный момент. Она понимала, что будет желать его повторения всю оставшуюся жизнь, поэтому старалась насладиться им сполна. Она вообразила себя Богиней, он верил в это, но потом стал атеистом.       — Мне нужно идти, — лежавшая в объятиях Орихиме игриво несла ахинею, ощущая теплое дыхание, бьющееся в рыжеволосый затылок.       — Никуда я тебя не отпущу, — прижимая ещё сильнее свою любовь к себе, молвил Улькиорра. — Ты лююююбишь меня, — акцентировал псевдоарранкар первую гласную букву.       — Нееееет, не правда, — протяжно протянула очередную ложь Орихиме.       — Любишь.       — Ну ладно, ладно. Люблю, — чмокнула Шиффера в нос, пряча от смущения глаза.       — Скажи ещё раз.       — Люблю.       Люблю?       Люблю.       Улькиорра ласково целовал шейные позвонки, оголенные плечи, не способный поцеловать большего, удерживая себя.       — Повернись, я хочу посмотреть на тебя. Я хочу смотреть на тебя всю жизнь.       Орихиме, став вновь игривой беззаботной школьницей, вырвалась из обнимающих рук, поднявшись и встав над лежащим мужским телом.       — Раз хочешь — смотри.       Орихиме медленно, как соблазнительная кошка, стала вертеть неуклюже бедрами, снимая платье. Обнаженное девичье тело покрылось солнечными лучами, переливами играющие на каждом шраме, на каждой родинке, на каждом изъяне тела. Вот, кто она — ни пленница, ни принцесса, ни жена, но солнце. Солнце с луноликим лицом. Солнце, греющее округу всяк в него попадающего. То самое Солнце, которое затмило Луну с зелеными глазами. Улькиорра смотрел завороженно, не в силах оторвать взгляда с её тела. Тело её было шедевром: завершенной картиной неизвестного художника, рисующим каждую деталь всеми красками; музыкой, написанной глухим композитором; пейзажем водной весенней глади реки; рассветом и закатом, танцем и лирикой. Орихиме более не стеснялась, не прикрывала свою наготу, она приняла себя окончательно.       — Ты такая красивая. Смотрю за тебя и не могу налюбоваться. Я люблю каждый твой сантиметр, каждый твой вдох, люблю все, чего касается твой взгляд, люблю этот мир, по которому ступают твои ноги. Я тебя люблю, Орихиме, — оглаживал женские лодыжки, смотря на неё снизу вверх. Он видел женщину любой — голой, плачущей, злой. Он самый верный зритель, любитель её спектаклей.       — Какого это? — перевела тему женщина.       — О чем ты?       — Как это, когда по венам течет амфетамин? — глядя на шприцы, вопрошала Орихиме.       — Ты забываешься, выпадаешь из реальности, погружаешься в убаюкивающую сладкую пустоту со вкусом ничего. Но сейчас для меня нет большего наркотика, чем твои глаза, — схвал Улькиорра Орихиме за талию и повалил на себя, целуя в макушку. Двое сидели у любви на игле.       Как же она счастлива. Здесь и сейчас. В этот затхлом месте, на окраине города, в прокуренном наркоманией номере. И что делать дальше Солнце понятия не имело: остаться здесь в райском шалаше с Луной или улететь обратно к Марсу?       Прошло три дня их счастья. Любовники на протяжении всех дней не выходили из комнаты. Они принимали вместе ванную; ели, лежа в кровати пиццу; танцевали на балконе; курили мет; кололись иглами. Улькиорра красил ей губы, смывая помаду своим влажными поцелуями; расчесывал рыжие водопады струящихся волос, вдыхая их запах; массировал больную ногу, ступни, спину, плечи, покрывая губами гладкую кожу. А она сидела рядом с ним и водила по его скулам, всматриваясь в каждый миллиметр его лица, чтобы запомнить каждый кусочек, каждый лоскуток, чтобы никогда не забывать.       Орихиме нужно было вернуться домой, чтобы сообщить мужу благую весть о предстоящем разводе. Она должна, хватит сомневаться. Зачем ей возвращаться туда, где она не нужна?       — Только возвратись ко мне, — не в силах выпустить женской руки Шиффер, провожая её у двери.       — Вернусь, вернусь, — пыталась успокоить его женщина.       — Не вернешься. Я знаю, не сможешь уйти, — прыснул экс-арранкар, ударяя о дверной косяк кулаком.       — Я вернусь, Улькиорра, — перехватила его кулак и поднесла к своим губам.       — Я пойду с тобой.       — Не стоит. Я не хочу, чтобы вы друг друга убили. Или ты мне не доверяешь? — пока Орихиме занята критикой собственного ада, её ад любил её каждой своей порочной привычкой.       — Я подожду тебя на улице у дома. Только не затягивай. Если ты затягиваешь с принятием решения, значит, ты выбрала оставить всё по-старому.       — Улькиорра, пожалуйста, не беспокойся.       — Женщина, обними меня, и пусть вокруг поднимается ветер и бесконечно падают звезды, — льнет к шее Орихиме Шиффер, впитывая запах родной кожи.       — Останься и жди меня. Я хочу вернуться и надеть твое кольцо, — с этими словами она захлопнула дверь.       Тело и душа женщины требовали именно его, именно Улькиорру, целовавшего её и шепчущего «Моя», а слетавший с её губ вздох отвечал «Твоя». С болью, понимая, что каждое женское слово — ложь, Улькиорра её отпустил. Он осознавал, что она не сможет уйти, глядя в глаза мужу, обняв сына, не сможет, не хватит сил разорвать семейные узы.       Орихиме шла по улицам города в разорванном красном одеянии, босая, с синяками любви на запястьях и бурыми следами уколов в локтевой ямке на прозрачных венах, преисполненная решимости.       «Решила. Я решила. Я более не в силах жить в тени кукольного мира, в затмении своей души» — лишь бы не передумать, сразу сказать с порога и уйти, не смотреть в его глаза, бросить все вещи, все пожитки, только забрать сына и уйти. А если тот не захочет — силой потащить — шептали морфиновые демоны в её голове.       Орихиме, не заметив за мыслями, уже очутилась напротив своего обиталища. Никак не решалась постучать. Или правильным было вернуться тем путем, которым покинула дом? Нет. Только вперед. Хватит трусить. Женщина постучала. Сначала тихо, один раз, едва касаясь двери. Потом последовал удар сильнее. С третьим ударом героиня готова была выбить разделяющую ограду между былой пустотой и долгожданным счастьем. Скрипучая дверь отварилась.       — Химе, ты вер…       Девушка вбежала в квартиру, закрывая уши руками, чтобы не слышать останавливающие слова мужа, и зажмурив глаза, дабы не видеть его облик.       — Казуи! Казуи! Где ты?! — хищная женщина рыскала своего дитёныша по всему периметру помещения. Сына дома не было. — Где Казуи? Где он? — разъяренно на мужа кричала его Химе.       — Милая, успокойся. Иди, обниму.       — Не смей касаться меня! Больше ты не дотронешься до меня! Я развожусь. Я забираю сына и ухожу. А ты продолжай любить своё Общество душ, своих синигами, себя — всех, кроме меня!       Ичиго бросился под ноги, обнимая их, удерживая обезумевшую наркоманией счастья женщину.       — Я люблю тебя. Прости! Прости! Я не должен был делать то… Я… Мне жаль. Дай мне шанс все исправить. Подумай о Казуи. Хочешь, чтобы он вырос в неполноценной семье? Ты подумала, как он переживет развод? Я люблю тебя, Химе. Возможно, я плохо это показываю. Но это правда. У меня к тебе не жалость, не привязанность, а именно любовь. Да, я тебя не сразу полюбил. Со временем. Любовь рождается в браке. Но ведь не зря говорят, что любовь, как дорогое вино: чем оно старше, тем терпче и сильнее становится.       — Стерпится — слюбится — вот, каким принципом ты жил. У меня было наоборот: слюбится — стерпится. Я терпела. Всё это время. Я устала. Все прожитые годы тяжким грузом ложились на мою душу; любовь твоя — свисающей гирей пригвоздилась к сердцу. Я задыхаюсь. Стены давят на меня рутиной, бытом… Я хочу заново чувствовать молодость, жажду приключений. Не желаю более не от кого зависеть. Хочу делать, что захочу сама я. Более не ждать приказов. Осточертело выслушивать, что мне делать, как жить, как выглядеть, как готовить, как вести себя, когда и кого рожать. Ты не уважаешь меня. Ты не спрашиваешь, чего я хочу, принимаешь все решения самостоятельно, не советуясь! Для чего тебе я? Я словно кукла. Зачем нужно было отправлять маленького ребенка буквально на поле брани? Для чего? Кому и что ты хочешь доказать? Я люблю тебя. И я развожусь с тобой. И запомни, я не Химе. Имя моё — Орихиме. О-РИ-ХИ-МЕ! — выплеснула всю боль, что таилась в её сердце все эти годы.       — Прости, прости меня. Орихиме, — выделил последнее слово Ичиго. — Я не думал… Почему ты раньше не делилась со мной? Я… Я исправлюсь. Прости, прости меня, — целовал Ичиго мокрое от слез девичье лицо. — Я больше не сделаю больно. Я буду тебя слушать и слышать.       Неприступность принятого в греховном ударе решения раскололась, как разбившийся об пол стакан на миллионы осколков услышанных желанных слов. Все обещания, все предложения, все слова, все буквы, что вошли в улькиорровское сердце, растопились, растворились, став истинной ложью, проклятым наговором, словно ничего и не было, словно их не было. Не было ни объятий, ни поцелуев, ни наркомании, ни затмения. Не было ни Улькиорры, ни Орихиме, остались лишь Улькиорра-кун и Химе. Воскресились куклы, подняли их из задвижек старого чулана похороненного будущего.       «Улькиорра-кун поймет»       Конечно поймет, примет женщину любой: воющую на коленях, с кредитом, с ребенком, в инвалидном кресле, с разодранным влагалищем, с гонореей, с целлюлитом, с аллергией на самого себя. Примет каждую родинку, каждое слово, каждый удар, каждую болезнь, — примет всё, кроме твоего брака. Одна мысль делить тебя со своим убийцей выворачивала кишки наизнанку, осталось только сердце выблевать, чтобы не чувствовать, глаза вырвать, чтобы не видеть, мозг разъесть, чтобы ни представлять, ни мыслить о вашем совокуплении. Единственный выход — действительно раздвоиться. Или умереть, дабы не достаться никому.