Папочка и мамочка нам разрешили

      От стремительно приближающегося звука, что был похож на то, что кто-то с разной периодичностью переставляет гири, мужчина съежился. И на мгновение зажмурился.       Не так давно, разложив мольберт и сухо выругавшись, из затхлого помещения вышел молодой человек. Его возвращения мужчина ждал с ужасом и с явным страхом. Юный, а уже такой жуткий! Едва ли меньше того Дазая Осаму, что был здесь еще в самом начале, или того Чуи Накахары, что не успел переступить порог, как был вызван по телефону обратно.       Мужчина сглотнул. Пресвятая мать, пускай никому из них не принадлежат эти шаги!       — Дядя!       Мужчина поднял голову и передумал.       Только не она! Можете хоть втроем заявится сюда! Но только не эта малявка!       — Дядянька, здравствуй!       С улыбкой во все свои детские зубки, в той же самой пачке желто-черного цвета и в, откровенно говоря, поганой шляпе в помещение влетела маленькая девочка.       Маленькая девочка, которая и является причиной чужих страданий.       — Ого, я думала, что вы уже уснули! — весело посмеялась она, таща за собой большую книжицу, — Ну, знаете, когда папочка с мамочкой начинают делить игрушки, то они быстро ломаются.       Мужчина сглотнул.       — Но вы не бойтесь, — она весело подбежала ближе, закинула книгу на колени взрослому. — я вам принесла красивые картинки! Я их сама нарисовала и собирала! Мамочка говорит, что у меня цветочки получаются красивее, чем у Фамии, представляете? А Фамия занимается с учителем! А я нет!       Кряхтя и возмущаясь, девочка придвинула табуретку, вскарабкалась на нее, а после сама перебралась на чужие колени, раскрывая альбом.       — Это мой личный тайный альбом, — сокровенно прошептала девочка. — я его никому-никому не показываю и никто без моего разрешения не может сюда посмотреть. Даже папочка! Особенно папочка. Это потому, что мамочка настаивает, что у меня должно быть «свое пространство». А у папочки с этим проблемы. Но я не знаю, что значит «пространство» и почему оно у меня должно быть. Надеюсь, что оно вкусное! Наверное, это как мисо-суп, у папочки он тоже не получается.       Девочка сморщила веснушчатый носик, вспомнив вкус блюда, высунула язык и дёрнула головкой. Схватила краешек и развернула альбом на первой странице.       — Это я! — гордо заявила рыжеволосая указывая на одну из фотографий, — Только я тут маленькая. Раньше я была такой, а сейчас я леди! Мамочка говорит, что я была самой-самой леди, когда у меня был первый прием, — она тут же указала на другую фотографию, — Вот он! Это я — леди! Тогда мне нравились голубые платьица, я просто была маленькой. А сейчас они мне не нравятся.       Кажется, малышка имела в виду, что теперь у нее появилось чувство стиля. Мужчина посмотрел на шляпу. Все еще спорный вопрос.       — А это мамочка с Фамией! — радостно перелистнула она страницу с наклейками пчелок, — Фамия здесь такой глупый, он опрокинул стол с закусками и его попытались отравить дважды! Мамочка говорит, что меня пытались целых три! Это значит, что я круче братика, правда?       Мужчина сглотнул. Это явно не то, чем можно гордится, и о чем рассказывать с улыбкой и радоваться.       — А это мой рисунок, — гордо указала она, — я нарисовала эту картинку, когда у меня была ангина. Со мной сидел братик, он заснул, и я выдрала клок его волос!       К странице действительно была приклеена цветной изолентой прядь, прямо рядом с рисунком… котенка? Наверное, это кот. Но подписано было как «Фамия».       — Да, я очень опасная! Папочка все время говорит, что я поражаю его в самое сердце! И что когда я вырасту, то буду такой же беспощадной как мамочка. Но мамочка не беспощаден, я же говорила, что мамочка о-о-о-очень добрый? Но строгий!       Покачивая ногами в разноцветных ботинках, девочка указала на следующий рисунок.       — Это я рисовала новыми маркерами, — со страницы глядели какие-то фиолетовые круги, — они когда-то пахли черникой, но сейчас уже не пахнут. Но вы не растеривайтесь, я почиркала в конце альбома новым, и он вкусно-превкусно пахнет.       Девочка открыла другую страницу, пропустив половину листов и поднесла к чужому лицу.       — Вкусно пахнет, правда? — пихала она рисунок, желая поделится сокровенным. — Чернички тоже так пахли. Те маркеры мне подарили дядюшка Артюр, а эти папочка! Но они пахнут совершенно одинаково, представляете?       Она вновь села на место, утолив жажду движения. Только поерзала, устраиваясь поудобнее.       — Оджи Артюр всегда-всегда привозит мне такие вещи, — радостно сообщила малышка. — Он и Фамие привозит. И мамочке. И папочке! — рыжая вновь вернулась на одну из первых страниц. — Этот надувной бассейн мне оджи Поль подарил, когда мне исполнилось три годика. Это было так давно! Я была совсем маленькая, поначалу мне было страшно в него забираться. Но вот тут с папой не страшно.       Соседние три страницы показались мужчине действительно занятными, не каждый день видишь как сам босс Портовой Мафии сидит, подтянув ноги к груди, с собранными на макушке волосами с помощью резинки с клубничкой, и переливая воду с игрушечными рыбками из одной емкости в другую, находясь рядом с маленькой девочкой около упомянутого бассейна в розовую крапинку.       — А это к нам братик залез!       Ладно, пожалуй, эти страницы довольно забавны. На целом развороте малявка зарисовала злополучный бассейн и всю свою гадкую семейку. Альбом пестрил фотографиями, фантиками и корявыми рисунками девочки, которые та с превеликим удовольствием демонстрировала как великое сокровище. Достояние общественности.       Вот изрисованный отчет какого-то бедолаги.       А вот секретный приказ, сложенный в оригами.       — Папочка учил меня складывать журавлика!       Оно и понятно.       Повседневных фотографий оказалось много, даже больше, чем он мог себе вообразить. Куча совместных завтраков, походы в парки, совместная готовка и прочее-прочее, что ни в коем разе не вязалось с родом деятельности родителей.       Быть может, они не так страшны как хотят казаться? Мужчина думал об этом, глядя, как рыжая девочка с большими глазами спрашивает его мнение о нарисованном недавно портрете старшего брата.       — Фамия, конечно, очень противный, — хихикнула девочка, — мне так и хотелось пририсовать ему что-нибудь этакое. Но… красиво же?       И глядит во все глаза. Волнуется.       — Это я нарисовала, когда братик пришёл к нам на урок и выкинул стол! Но еще не показывала, — она аккуратно разгладила рисунок, — За столом просто Микоту сидел, это мальчик. Он меня раньше доставал. Он еще противней Фамии! Но Фамие можно, он мой братик!       Мужчина прошнуровал это, взамен сосредоточась на рисунке и не сдержавшись спросил:       — Почему у него три глаза?       — Это не глаз, а звездочка! — надулась та и отвернулась.       Обиделась.       Открыла рот, собираясь что-то сказать, и тут же замерла. Как изваяние. Зрачки суматошно забегали, девочка стремительно спрыгнула на пол, прихватив с собой альбом, прижимая.       А вот это не хорошо. Рыжая не волнуется, но явно слышит что-то, а потому юркает за спинку кресла. Волноваться от этого начинает уже он.       Этой то малявке явно ничего не угрожает на собственной территории!       А ему вот красноречиво намекают ремни на не самое приятно времяпровождение за маленькую оплошность в лице недавнего похищения.       Дверь открывается громко, бьется о стену и возвращается в привычное положение.       Мужчина вздрагивает и смотрит на знакомого юношу, который не так давно появлялся здесь, раскладывая на не самом веселом столе кисти. Кажется, он говорил, что семейка похожа на нормальную? Забудьте, ошибочное мнение. Данное понятие не подходит к человеку, который собрался рисовать в помещении для жёсткой расправы.       Юноша зарылся рукой в густую шевелюру, слегка оттягивая пряди. И простонал, глядя на разбросанные художественные материалы. Кажется, желание возвращаться к делу отпало. Он дергает головой, неожиданно цепляясь взглядом за свою обувь.       — Освещение слегка портит, но они чайного оттенка, — Фамия слегка постукивает носком ботинка по полу, демонстрируя. — полагалось, что обувь будет в цвет брюк — каштановая. Но какой-то идиот перепутал, — подцепив ногой стул, юноша упал, зарываясь рукой в темную челку. — Матушка говорит, что ничего страшного. Но отец… ох, он пока не знает. Лучше, конечно, сказать, но он слишком серьезно относится к семейным портретам. — Фамия выдохнул. — Если бы матушка не скрутил его, то в прошлый раз флорист лишился бы рук. Камелии не подходили под оттенок в его видении.       Усмехнувшись, Фамия прикрывает глаза и откидывается на спинку стула.       — Это первый раз для сестры, вот и переживает, — поясняет он, оттягивая ворот. — Она, ну, Сатоко, тоже волнуется, все еще думает, что мы будем три часа сидеть и позировать, а не сделаем один снимок, по которому потом все напишут.       Ха, в этом мире все еще есть вещи, которые до этой дурехи никак не доходят. Фамия усмехнулся.       — Недавно она прибежала домой и заявила, что станет замом главы класса и у нее будет власть, как у матушки, — мальчишка рассмеялся. — да, так и сказала! Хоть Сатоко и выглядит как сущий ангел, но, поверьте, лучше не обманываться. Эта чертовка моя сестра и дочь своих родителей. Ну а еще отец читал ей сказки на ночь, пока матушка отдыхал и восстанавливался. А сказки отца очень… специфичны. Впрочем, как и он сам. Думаю, вы видели.       Придавшись воспоминаниям тот непроизвольно покрылся мурашками.       — Мне же сказки читал матушка. К тому же свое ранее детство я провел не в Японии, — Фамия быстро пришел в себя. — Матушка проносил меня на руках первые годы жизни, разборки в личной жизни и французское подразделение Порта оставили след. Но зато меня не пускали гулять гравитацией по потолку и по стенам, чтобы я не путался под ногами. Хотя оджи Рембо говорит, что я просто был поспокойней сестры. Матушка часто прибегал к невесомости, Сатоко это явно нравится, да и по кухне во время готовки не носится.       Там происходило что-то страшное во времена его младенчества? Мужчина нелицеприятно глянул на пацана. Хоть криминал, хоть нет, а все и так понятно — родился с золотой ложкой. Его-то наверняка не привязывали к стулу!       Мужчина прикусил язык, не желая закапывать себя больше. Он все же попытался спереть ребенка мужчина удивлен, что все еще жив. Потому и молчал.       — Вот вы сейчас думаете, что это плохо? Происходящее сейчас страшное? — Фамия явно понял его мысли. — Вас не было в мафии, когда матушка носил под сердцем Сатоко, — прошептал он будто что-то жуткое. — Матушка пытался сместить отца с места босса. Даже нашел единомышленников. Отец все с рук спускал и не высказывал слово против. Только просил меня наблюдать, быть настороже. С рождением Сатоко матушка остыл, конечно. Единомышленники были взяты под стражу. Но Сатоко появилась совсем не так, как показывают в фильмах, у матушки были осложнения.       Он растекся на стуле.       Весьма нервное время. Со слов оджи Артюра, с ним все проходило намного спокойнее. Хотя матушка тогда был одинок, разорвал непонятные отношения с отцом, боясь негативных последствий на новорожденного. Фамия плохо помнит, но со слов Рембо именно он — Фамия — послужили толчком к попытке создать семью. А потом появилась и Сатоко.       — А потом появилась Сатоко, — выдохнул юноша с плохо скрываемой улыбкой, — вы бы видели ее, когда… Эй!       Он тут же вскочил на ноги, устремив свой взор за спину мужчины.       — Тебе нельзя сюда спускаться!       — А тебе нельзя брать папины игрушки!       Девочка тут же выбежала из-за стула и ответила взглядом старшему брату.       — Он дал добро!       — Неправда!       — А ты вообще должна сейчас заниматься, Сатоко!       — Меня дяденьки на входе пустили!       — Не пустили они тебя, а помогли от Куникиды спрятаться!       Сатоко надулась и топнула ножкой, соответствуя поведению ребенка своего возраста. Вздернула подбородком, резко развернулась и взобралась обратно на чужие колени с альбомом.       — Вообще-то, — гордо выдала она, — почему тебе опять можно играть здесь, а мне нет. Это нечестно! Мои картинки дяде нравятся больше, чем твои, правда, дядь?       Мужчина сглотнул. Кажется, старшему ребенку не понравилось, что младшая делает. Особенно сидит где попало.       — Сатоко, слезь сейчас же, — строго велел парень и был проигнорировал.       — А это мамочка в свадебном платье! — продолжила показывать фотографии Сатоко. — Только это не настоящая свадьба, здесь мамочке с папочкой по пятнадцать годиков! Мне эту картинку папа дал. Вернее, я у него её из кошелька взяла. Там их очень много, он не будет против, правда! Папа все ещё ищет её и боится, что мамочка узнает, что эта фотография есть.       Тихие шаги прорезали веселый говорок девочки. Рядом появился парень, чье выражение лица стало немного благосклонней. Послышался легкий шелест ткани, после чего девочка тут же захлопнула альбом и с вызовом посмотрела на старшего брата.       — Дай перефоткаю! — завозмущался Фамия.       — Не дам! — Сатоко показала брату язык. — Это моя картинка с мамочкой и папочкой! Ищи себе свою и ей шантажируй папу!       Темные брови свелись к переносице.       — А давай меняться, — усмехнулся тот и вынул из нагрудного потайного кармана кожаное портмоне, из которого выглядывали уголки фотографий, — Смотри, что есть.       Фотография повседневной готовки пирога с клюквой на именины Дазая Осаму (судя по надписи на тесте) не впечатлили девочку.       — Тц, а это?       Фамия вынул другую, с совместным отдыхом на море. И на эту девочка покачала головой, нечто похожее она уже рисовала.       — Вот! Смотри! Отец о такой и не знает.       Мужчина взглянул одним глазком и чуть не рассмеялся в голос. Да ему уже ничего не поможет, но он хотя бы видел это перед смертью.       — Меняемся? — усмехнулся Фамия.       Сатоко улыбнулась, повертела фотографию в руках и сунула ее обратно.       — Нет, — она спустилась на пол, — Но ты мне показал и теперь я могу это нарисовать! — и тут же кинулась к столу с чужими красками. — Я буду рисовать мамочку и папочку в красивых платьях!       И рванула к аккуратно разложенным кистям, схватила тюбик с голубой краской и приняла пару тщетных попыток открыть его.       — Кто разрешил тебе трогать мои вещи? — не понимал Фамия, пытаясь отнять у сестры собственность, но та юрко забежала за стол.       — Глупый Фамия забыл, что он мой братик и у нас все общее, — заливаясь смехом выдала девочка, — Вот если Фамия наденет ещё жёлто-черную юбку, то будет выглядит как близняшка Сатоко!       — Да ни в жизни, — прошипел тот. — Ты сама то видела себя в зеркало? С этими глупыми заколочками! Да в этих детских колготках!       Неужели? Мужчина готов был заплакать от радости. Хоть старший адекватным вырос! Знает о чувстве стиля и не даёт этой избалованной мерзавке делать что вздумается.       — Скажи, — парень верно и вовремя заметил триумф на лице пленника. Девочка уже не бегала, а стояла, прижав к груди альбом и злополучный тюбик с краской, — Ну?       — Твоя шляпа такая уродливая, девочка!       Вот! Вот она справедливость и возмездие! Знай свое место!..       Мужчина не успел вкусить сладостный плод своеобразной мести, как был поднят за шиворот и опрокинул на спину вместе со стулом.       — Слушай сюда, — взгляд голубых глаз старшего пробивал насквозь, заставляя задрожать. Чистая ярость и злость. — она прекрасна, мила и очаровательная. И ей идёт юбка в полосочку, ибо в ней она похожа на принцессу, фею, королеву — мне насрать на того, кто ей нравится, и ты не смеешь сомневаться в этом, — носок начищенного ботинка напомнил ему как близок пол, наступая на горло. — Моя сестра самое доброе и чудесное создание и если ты, паскуда, заденешь её ещё раз, не так посмотришь или скажешь, то мы вместе посмотрим какого цвета твои внутренности.       — Но ты, — прохрипел мужчина, вспоминая как сам Фамия назвал часть гардероба «глупой» и попросил подтверждения. Что с ним не так?       — Потому что я её брат и должен спускать её на землю, к вам, обычным смертным, иначе она так задерёт голову, что споткнется и проедется подбородком. И мне снова придётся её успокаивать и клеить пластырь. А теперь, ты скажешь, что ей идёт эта шляпа.       Девочка неловко мялась у стола.       — У-у тебя… Милая шляпка.       Сатоко мяла в кулачках подол своей юбчонки. Смотрела на ботиночки:       — Спасибо, — тихо улыбнулась она, выводя носочком узоры.       — Спасибо, — передразнил её Фамия. — положи на место краски.       Но взамен этого девочка вновь переменилась и приняла попытку к бегству. Весьма неудачную, ибо споткнулась о собственную ногу и смачно шлепнулись. В воздухе повисла тишина, Сатоко не двигалась.       Потом её плечи слегка задрожали, послышался тихий плач. Он не был скрытым, скорее набирал обороты, и вот уже спустя секунду девочка залилась слезами.       — Ударилась? — осторожно спросил Фамия, присев перед ней на колени. — Больно?       Сатоко помотала головой, размазывая солёную влагу по лицу.       — Обидно, что при мне упала?       Кивнула головой и заревела сильнее.       — Понятно, — выдохнул тот. — Иди сюда, я тебя пожалею.       Неповоротливо привстав, рыжая была заключена в крепкие объятия и поднята на руки. Фамия крепко прижал сестру, позволяя ей уткнуться в грудь, сжимая приятную ткань пиджака.       — Ну-ну, — покачивал старший младшую. — никто из нас не видел, милая. А если бы видели, то, поверь, это было весьма грациозно.       Девочка разрыдалась сильнее, но Фамия только продолжал гладить её по спине и шептать что-то успокаивающее. Он облокотился на стол и некоторое время просто перебирал пушистые волосы малышки, пока та вытирала слезы об его одежду.       — Я испортила краски братика, — несвязно пробормотала та.       — Черт с ними, — хмыкнул старший. — Ты точно не ушиблась?       Сатоко помотала головой и указала на краску, которая растеклась по полу, но старший брат понял переживания по-своему.       — Что хочешь? Кисточку хочешь? — он тут же подцепил одну из своих и дал сестре, которая прижала её к груди. — Держи. Эту тоже возьмёшь? Она тоньше, будет удобнее мелкие детали рисовать, да? Забирай.       Фамия подцеплял принадлежности и спокойно отдавал их младшей сестре, которая стала понемногу успокаиваться. Обнимала брата за шею, прижавшись к нему вместе с кистями.       — И чего к моим кистям прицепилась, — выдохнул тот и протянул ещё одну, которую тут же схватили маленькие цепкие ручки.       — Она… она братика, — прохныкала та куда-то в складки. — Ты снова уедешь в Лондон. Надолго. — Сатоко вновь всхлипнула. — И больше не будешь читать сказки на ночь и играть со мной. Ты больше меня не любишь?       И вновь заплакала.       — Снова говоришь какие-то глупости, — спокойно ответил Фамия, заглядывая в зареванное лицо младшей сестры, — Сатоко, милая, с чего ты это взяла? Ты моя любимая сестра, моя маленькая принцесса. Не думай, что мои поездки меняют это. Мне нужно ездить по учёбе. Вот подрастешь немного и тоже будешь.       Но та ничего не ответила, только прижалась ближе.       Сатоко. Его маленькая сестра. Да, временами противная. Но его. Часть семьи и мира, если не его центр.       Фамия слишком хорошо помнит какой крохой та была. Как вертела своей головкой, изучая пространство, как хватала его за указательный палец.       Совсем кроха. Как говорил отец: первая дочка.       Фамия хмыкнул.       Да. Фамия помнит это. Отец носился с Сатоко не то что на приёмах, но и по всей организации, держа ребёнка, который не то что возражать, а банально сидеть самостоятельно не умел. Подбегал с малышкой на руках:       — Это Сатоко! Это моя первая доченька! Моя маленькая принцесса. Я принимал участие! Мы с Чуей сделали это! Правда она золото? Ничего прекрасней ты в жизни не увидишь. Ах, моя милая дочурка!       И исчезал, дабы на следующем повороте наткнуться на другого несчастного и с присущим энтузиазмом рассказывать, что это его дочь.       Второй ребёнок дался тяжело с физиологической стороны вопроса, и матушка первый год жизни восстанавливался. Оттого Сатоко была полностью предоставлена отцу, который был слишком воодушевлен тем, что в этот раз может понянчиться с малышкой с первых лет жизни и принять участье с самого начала. А не пытаться наверстать все, начиная с трёх лет, как в случае с ним. Стоит ли говорить, что за свои крики радости и бесконечное тисканные ребёнка Дазай потом получил? Чуя ещё долго отказывался дать девочку на руки, ибо наверняка уже каждый человек в городе знал, что у их дочери самые красивые глаза, самые милые щёчки и она очаровательней всех на свете пробует первые звуки.       Фамия улыбнулся. Сатоко и правда очаровательно произносила первые звуки. А когда начала говорить стала только забавней.       — Кто у нас самый красивый? — спрашивал Дазай у дочери.       — Сатоко!       — А кто ещё?       — Сатоко!       — Да Сатоко у нас самая очаровательная, — смеется Осаму. — Ну, а кто-то старше Сатоко красивый?       — Мамочка!       — А ещё?       — Фамия!       — Кто-нибудь ещё?       Прижав ладошки к щечкам, Сатоко задумалась.       — Мамочка!       — Да, но это было!       — Дядюшка Поль!       — Сатоко, а в кого у нас такие красивые глазки карие? — Осаму предпринял последнюю попытку, — Ну же?       Сатоко снова задумалась.       — В дядюшку Рандо!       Фамия в тот день отложил кружку с чаем, с ухмылкой глядя на то, как отец уперся макушкой в детское плечо и тихо простонал.       — Хорошо, — взбодрился мужчина и попытался сменить тактику, — а кто у нас дома самый умный?       — Мамочка!       Дазай выдыхает.       — С этим не поспоришь.       — Осаму, — вступился Чуя, — прекрати выбивать из дочери признание.       — Но наша дочь не считает меня красивым! Она не любит меня, Чуя!       Как Фамия и говорил, несмотря на внешний вид, ангельским характером Сатоко не обладала. Когда она была совсем маленькой, то вечно таскалась хвостиком за родителями и за ним. Была не просто приставучей, а жутко ревнивой. И если кажется, что ревность ребёнка — это прелестно и уморительно, то Фамия спешит разочаровать. Сатоко приставала как репейник, и если Фамия в свои семь уже понимал, что родителям нужно иногда уединяться, то сестра была непреклонна. Играть без неё нельзя.       Потом уже девочка стала более спокойна к чужим. Часто оставляли с Верленом, в котором малышка не чаяла души. Фамия же такого порыва не разделял. Свежи воспоминания угроз жестокой расправы в сторону отца, которыми Поль щедро поливал шатена и грозился перейти к действиям, если тот рискнет ещё раз подойти к младшему брату и племяннику.       Да, Верлена наверняка можно понять. Но отца Фамия любит, и на многие слова дядюшки в его сторону глаза закрыть не может.       Но Сатоко то что? Она лезет к мужчине на ручки при любом удобном и не очень случае.       Матушка не против.       Верлен в восторге.       А они с отцом скрипят зубами.       Уж кто-кто, а отец был очень привязан к ним. Возможно, ревность Сатоко это вопрос генетики и наследственности. Но это не мешает ему иногда назвать дочь «первой принцессой». О том, что отец хочет расширения их маленькой ячейки общества не знает только идиот. В некоторых отделах порта эта тема стала локальной шуткой. Но матушка как-то держит оборону и на провокации не ведётся, как бы сильно и в каких позах Осаму не просил.       Фамия прошёлся рукою по чужим рыжим волнам. Сатоко успокоилась, всхлипов слышно не было. Только перебирала в руках кисти и рассматривала с каким-то детским любопытством и трепетом. Теперь понятно почему девочка тащит его вещи и прячет под подушкой. Фамия выдыхает, вроде и умная, а иной раз такая дуреха, накрутит себя и молчит.       — Сегодня твоя старшая-старшая сестрица приезжает, — тихо говорит он, — поздно ночью. Хочешь поговорю с родителями, чтобы тебя уложили попозже, и ты съездила с нами? Только потом не куксись из-за того, что вялая.       — Я хочу с тобой порисовать.       Фамия раскладывает краски снова, достаёт листы и ставит один холст, приглашая девочку. Тихие, спокойные приготовления, сокровенные разговоры и мягкая семейная идиллия. Даже мультики какие-то включили на всю громкость.       До тех пор, пока не хлопает дверь.       — Я велел стучать, — шипит Фамия, которого так бесцеремонно оторвали от совместного времяпровождения с сестрой.       Он недоброжелательно поднимает глаза и тут же осекается.       — Извините, Мистер-я-закрываю-дверь-и-не-слышу-стука-и-совсем-забыл-о-том-что-нужно-есть.       Вокруг мужчины небольшого роста парят тарелки с нарезанными бутербродами, пачка печенья, контейнер для бенто и термос среднего размера вместе с набором чашек. Все это добро было подхвачено красным свечением. Легко качнувшись, тарелки приземлились на стол, точно вписавшись в беспорядок.       — Я не услышал, — тушуется он, — Привет, мам.       Накахара Чуя на это выдыхает и подходит к сыну.       — Весь вечер носа не выказываешь, небось голодный, — журит тот ребёнка, закатывая испачканные в краске рукава. — Ты обещал, что не будешь приёмы пищи пропускать, помнишь?       Фамия кивает головой, глядя на стол, а затем на свои закатанные рукава.       — Сегодня приезжает дочь Накаджимы, — напоминает Накахара. — Постарайся избавится от запаха крови к трём ночи, — потрепав успевшего вырасти выше него мальчика, Чуя улыбается. — Развлекайся. Не засиживайся допоздна.       — Сатоко может поехать с нами?       — Это слишком поздно, милый, — покачал головой рыжий, — Сатоко ещё мала.       Видя понурый вид сына, Чуя выдыхает.       — Хорошо, тогда останемся там на ночь. Только… Ты не видел свою сестру?       Только сейчас Фамия с плохо скрываемой паникой понял, что девочка наверняка скрылась под столом, боясь выговора за нахождение в запретном месте.       — Нет, — врет он. — у неё ведь должны быть занятия по дробям.       — Были бы, если бы Куникида не искал её повсюду. Если увидишь Сатоко…       — Обязательно присмотрю за ней.       — Можешь просто сказать мне.       Кивком головы и легкой улыбкой Накахара напомнил о еде.       — И, матушка, — Чуя не успел сделать шага, — по поводу поездки в Лондон?       — Я помню, Фамия. И непременно поговорю с твоим отцом ещё раз, — это вселяет надежду. — Прошу тебя, не злись на него. Ты же знаешь, у твоего отца есть некоторые, — он замялся, подбирая слова, попутно заправляя волосы сына, убирая их с глаз. — проблемы и мания контроля. Он очень любит тебя и переживает.       — Да, я понимаю, — выдыхает он с улыбкой, — это оправданное беспокойство.       — Он может перегнуть, — соглашается рыжий с несказанными вслух словами, — а ещё начать вести себя слишком… Ты знаешь. Но он безумно дорожит тобою и Сатоко. Просто дай ему время смириться с тем, что ты растешь.       Иногда и самому Чуе тяжело это понять. Сейчас, поправляя ему воротник, как маленькому, Накахара осознает, насколько он вырос. Еще вчера он носился в шортиках в клеточку, а теперь, поглядите, вымахал.       — Ты так вырос, — выдыхает Чуя, возвращаясь к прежней теме, — Твой отец, конечно, может быть идиотом, но я люблю его. И он любит нас.       Телефон Накахары тут же завибрировал в кармане. Мгновенно приложив аппарат к уху, Чуя тут же отвёл его на расстояние не в силах слушать крик по другую сторону:       — Чуя, это так мило! Я тоже, тоже тебя очень-очень люблю!       — Тц, Осаму, ты, — рыжий мгновенно устремились свой взгляд к камере, что была хорошо скрыта под потолком. — Хватит торчать у монитора! Что мы говорили о личном пространстве для детей! Не переходи границы!       — Но я просто хотел посмотреть, как они играют, — протянули в ответ, — я тихонечко, Чуя, они меня и не видели!       Тяжело вздохнув и, потерев переносицу, сетуя на мужа, Накахара обратился к сыну.       — Милый, ты мог бы, — раздался выстрел: Фамия попал точно в камеру, выводя из строя, — спасибо.       Недовольное сопение рыжий слушать не стал. Сколько разговоров ни веди, а Дазай остаётся Дазаем.       — Погоди, — тут же вспоминает Чуя слова Осаму о наблюдение за несколькими персонами и тут же движется к столу, — Сатоко, что мы говорили о подвале?       — Не рисовать на стенах, мамочка? — невинно спрашивает Сатоко, отвлекаясь от работы над семейным портретом на одной из стен.       Чуя тяжко вздыхает.       — Не спускаться сюда в принципе, дорогая.