Папочка и мамочка нам разрешили

      Утро началось не с кофе. И не с крика. Вернее, с приглушенного ругательства, ибо вечером Чуя ясно дал понять, что хочет выспаться хотя бы в свой день рождения. Но нет, выстрел и громкие разбирательства забили гвоздь в крышку чьего-то гроба. А чей это будет гроб, рыжий сейчас решит. Откинул одеяло, глядя на дочь, что очевидно пробралась к ним в спальню этой ночью, и вычеркнул как минимум одну цель. Но записал вторую — Осаму на супружеской кровати не наблюдалось.       — Прочь!       Накахаре показалось, что это муж пытается закрыть дверь и выставить кого-то, кто сует свои конечности. Но нет, оказалось, что Фамия агрессивно выставляет кого-то за порог.       — Вон! Вон-вон, это день рождения матушки и мы отметим его в кругу семьи! — он всем телом навалился на дверь, — Тебя не приглашали! Сиди дальше в своей Франции, даже открытку в прошлом году не прислал!       На полу лежал пистолет, из которого его сын, очевидно, стрелял. Кажется, противник выбил его, из-за чего парень сейчас был занят тем, чтобы не пустить незваного гостя на порог, поглядывая на оружие и жалея, что не может призвать его с пола силой мысли.       — Кажется, — тянет Чуя, поднимая пистолет с пола, — ты стал забывать японский, Фамия, в своем Лондоне. Мне казалось, что я членораздельно просил не шуметь.       Мальчик посмотрел на него, а нарушитель принялся долбиться активнее. Фамия только разомкнул плотно сжатые губы, желая что-то сказать в свое оправдание, как дверь под знакомой силой распахнулась.       — Чуя, твой муж снова настраивал твоего очаровательного сына против меня? — почти добродушно вопросил Верлен, схватив Фамия за щеку и по-старчески тиская. — Это так жестоко, Фамия, твой дядюшка нянчил тебя на руках в младенчестве.       Фамия на это фыркает и отстраняется, вставая рядом с отцом.       — Оставлять меня в галерее под присмотром Мона Лизы — не нянчиться.       — Это было всего два раза, дорогой, а тебе не было и двух. Свидетель из тебя никакой, — прыснул тот и повернулся к подошедшему. — Чуя! Не смотри на меня, ты рад меня видеть, я знаю. С днем Рождения! Сейчас подойдет Рембо с подарком для моего очаровательного младшего брата. А где же моя любимая племянница?       — Фамия, — зовет Накахара, передавая ребенку оружие, — раз я не сплю, то поставь чайник и принеси мамочке сумку, твой тяжеловат для беготни, — видя, что Поль оперся о стену, дабы стянуть обувь, предупредил: — Не советую разуваться, Поль, в носках по городу может неприятно бегать. В отличие от моих детей, у тебя нет преимущества. Знаешь, я так мечтал выспаться сегодня.       С подачи ребенка в ладонь почти был вложен пистолет, но он был тут же отобран. Чуя чуть не выразился «чья-то рука», но нет, ее обладателя он знает слишком близко, чтобы обозначать его так. Дазай положил ладонь на голубые глаза, а второй оплел талию.       — Чуя, мне казалось, что ты хочешь поспать, — промурлыкал он и прежде, чем Чуя успел сообразить, рука на прессе сжалась сильнее, притиснула ближе и резко развернула. — Вот и пойдем, нечего тебе так рано, когда еще ничего не готово.       Накахару буквально втащили обратно в спальню. Понял он это, ебнувшись ногой о тумбочку в попытке вырваться.       — Сатоко, ты же обещала что проконтролируешь, чтобы мамочка осталась в кровати!       — Но у мамочки такая тяжелая рука! Мамочка как прижмет меня к подушке, так я и заснула…       — Мамочке нельзя еще выходить, — пропел Дазай и усадил рыжего на кровать. — Сиди здесь. А лучше — спи. Сатоко, ты за старшую! Разрешаю громко кричать при попытке мамочки покинуть спальню!       Сатоко встала на мягкий матрац, покачиваясь, а после приложила ладонь ко лбу.       — Слушаюсь!       — Не левую руку, милая, — поправил ее Чуя и усмехнулся. — Ладно, больно надо.       И завалился обратно. Сатоко благополучно подползла под звук запертой двери. Кажется, Осаму щелкнул замком. И принялся что-то кричать сыну и незваным гостям.       — Оставим все на папу, да? — спросил он у дочери, что подползла к нему под руку и уткнулась в подушку. — Запремся со своей стороны и просидим здесь.       — Да! — согласилась девочка и уткнулась носиком в грудь, позволяя водить по мягким кудряшкам. Она щурит глазки, подпирает щечку ладошкой.       Когда Сатоко была еще совсем малышкой, то вечно хватала Чую за волосы. Когда сидела на руках — постоянно. Схватит и тянет, радуется, смеется. В такие моменты Накахара тоже подцеплял рыжие кудряшки дочери и немного оттягивал. Малышка хлопала глазами, застывала и тут же отпускала, не ожидая такого. Через некоторое время вновь захватывала и хитро улыбалась.       Фамия никогда не тянул родителя за волосы. Он хватал за ноги. А еще обожал висеть на руках.       — А я знаю, — тянет девочка и тыкает в грудь, — что папочка тебе подарит…       И смотрит хитро-хитро. Думает, что он поведется, как старший брат или Осаму.       — В самом деле, — смеется Чуя и прикрывает глаза.       Сатоко начинает ерзать активнее. Ей не терпится навести смуту, сказать что знает и набивать цену информации, чтобы потом отказаться ее выдавать. С Дазаем всегда работает. Хотя с ним вообще все работает. Любая активность и идея дочери.       Впрочем, от сына Чуя мужа тоже отгонял как мог. Подростковый возраст требует свободы, самостоятельности и личного пространства. С чем у Дазая были проблемы.       Сейчас уже не так страшно, они часто говорят об этом и работают, но Чуя хорошо помнит, насколько у того сносило крышу, когда Фамие было три и они вновь начали отношения. Было непросто. А как появился второй ребенок — так все, Осаму ничего больше не видит. Пришлось даже начать играть в обратную, самостоятельно давать намеки на свержение власти и выводить неверных мафии, дабы своевременно избавится от возможных предателей и недовольных кандидатурой Осаму в кресле.       — А что, — шепчет она, подлезая ближе. — а что папа подарил тебе, когда… когда вы были маленькие?       — Маленькие, — уточняет Чуя, — это как Сатоко?       — Да! Как Сатоко!       — Ну, милая, мы тогда с твоим папой еще не были знакомы.       — А как Фамия? Как Фамия, когда вам было столько годиков, сколько Фамие!       Накахара прикрыл глаза. Признаться, первый день рождение он провел с Дазаем и отметил по его инициативе. Вернее…       — Это была недельная миссия, милая.       Которую провалили в хлам. Так тупо, с таким эпатажем нужно было еще постараться.       — Чуть более десятка машин, с желающими снести нам головы, твой отец на водительском сидении и шестнадцатилетний я, уверенный, что из-за него помру, — смеется Чуя, пока дочь смотрит на него большими карими глазами с живым любопытством. — Чудом удалось оторваться, но твой отец решил сбросить скорость до семидесяти на автостраде.       Еще бы немного и рыжий тогда бы сам свернул ему шею. Речь идет о секундах, любой шаг в сторону — и мгновенная смерть от преследующей группировки.       Чуя был готов сам прострелить Осаму в голову, и если бы он не велел опустить пробитое пулями стекло, то так и сделал бы.       — С нами поравнялся байк с заметно напуганным парнишкой, он спросил фамилию, а после дрожащими руками протянул коробку, небольшую бутылочку и планшет, на котором попросил расписаться.       Чуя не успел, преследователи нагнали и пробили бедолаге шину, отчего он сошел с дистанции.       Признаться, иногда Чуя скучает по тому непосредственному мальчишке, каким Осаму был. И пускай на бенто-тортике явно была какая-то мерзопакостная надпись, которая стерлась и оставила лишь одно размазанное «слизняк» из-за способа передачи, а на тяжелой бутылке имитирующей вискарь была наклейка «детский алкоголь» было по-странному приятно.       — Торт оказался на лице твоего отца как только мы оторвались от погони.       — Тебе же понравилось! — раздалось в дверном проеме, — Чуя, я знаю, что тебе понравилось!       Накахара усмехнулся, повернулся на спину, позволяя дочери повернуться следом и лечь сверху, ухватиться за разбросанные рыжие волосы.       — Пока мне не пришел счет за четыре перелома курьера и компенсацию за его байк.       Осаму рассмеялся, присаживаясь рядом на кровать.       — Знаешь, — смеется Чуя, — мы с Сатоко решили остаться сегодня здесь.       — Мне принести завтрак сюда?       Чуя кивает и прикрывает глаза, чувствуя поцелуй на щеке.