Сон

      Ди не знал, что ему делать. Он с размаху захлопнул дверь, повернулся к ней спиной и сполз на пол в изнеможении. Все ещё растянутая задница давала о себе знать при любых движениях. Нужно накраситься, собраться и спуститься на завтрак, как ни в чем не бывало, а потом идти в школу... Гребанный понедельник. Гребанный одиннадцатый класс.       Гребанный Хэви!       Ди запрокинул голову, пытаясь сдержать рвущийся наружу отчаянный вопль. Ногти скребли пол, пока голова со все ещё растрёпанными волосами негромко билась о дверное полотно. Мысли выскакивали с каждым ударом... Пока не осталось ничего, кроме жесточайшего разочарования в близком человеке.       Холодное солнце озарило спальню. Блондин, тяжело вздохнув, снова надел маску равнодушия, слегка нахмурив брови и поджав губы, и прошёл к столу с валяющейся со вчерашнего дня на нем косметичкой.       Кровать осталась нетронута. Нужно выбросить эти тряпки, испачканные в собственной и чужой сперме. Нужно выбросить всё.       Жаль, что из головы не выкинуть эту ситуацию.       С Хэви пересекаться совершенно не хотелось. В груди было болезненно пусто, будто оттуда вырвали что-то жизненно важное, оставив зияющую дыру, холодеющую с каждым вдохом.       Пальцы привычно сжали спонж, но сегодня немного сильнее, чем обычно. Глаза пусто смотрели в зеркало. Потухший взгляд скользил безо всякого интереса по красным пятнам на шее. Довольно большое количество тональника, последний тяжёлый вздох...

***

      — Доброе утро, Ди.       Высокий голос. Папа. Ничего не подозревает. Унылый интерьер кухни сейчас был как никогда кстати: мозг Ди не вынес бы ярких красок.       — Доброе.       Таким тоном он разговаривает всегда: дома, в школе, на улице, во время подработки... Никто не заметит.       — Где мелкий пиздюк? — вместо утреннего приветствия пробубнила Виктория, пытаясь разжевать брокколи. Ди сел напротив неё, залипая в телефоне.       — Не знаю.       Даже такое упоминание Хэви резало слух, заставляя против воли напрягаться и пытаться не оглядываться, дабы не наткнуться снова на этот самый зелёный, самый тошнотворный, взгляд...       Хотелось забыть о нем, никогда его не знать.       Брокколи, такие же зелёные... Почти безвкусные, но глотать можно. Вилка сверкнула, втыкаясь в капусту, от которой всегда воротило мелкого.       Везде Хэви. Всю жизнь. Всегда.       — По крайней мере, в комнате его нет, — добавил Ди, видя, что мама запрокинула голову, чтобы позвать младшего сына. Голова болела почти так же нестерпимо, как и задница.       Ди было неинтересно, где сейчас находится брат. Главное — подальше от блондина, а все остальное неважно.       Только ещё зудящий анус нужно привести в порядок, иначе в школе восемь уроков просидеть неподвижно будет просто нереально.       По дороге в ванную с каждым шатким шагом в голове вспыхивали картинки прошлой ночи. То тело, которое Ди в бреду признал горячим, в совершенстве отпечаталось в памяти, видимо, надолго, если не насовсем. Тело брата... Как мерзко эти мысли оседали где-то в горле, застревая там, а потом колючими побегами распространяясь в желудок, оттуда в... Анус. Взрываются болью в напряжённых ногах, ломают руки. До побеления костяшек пальцев. Следы от ногтей на секунду перебили боль, что вернулась потом в ещё большем объеме. Тело будто сейчас разорвется. Зубы стиснулись сами, чтобы нижняя челюсть не стучала о верхнюю. Глаза на миг смотрят вверх, слезы не льются. Так долго, так болезненно он шел к этой двери. Резко распахнул.       Хэви.       Зелёные глаза. Как утром, смотрит в ужасе.       Он сидел на кафельном полу, поджав под себя ноги. Он смотрел снизу вверх, его растрёпанные волосы будто бы только-только были отпущены сильными руками. Он хотел вырвать их.       Он отполз в угол. Спрятал лицо в ладонях. Он дрожал.       Но Ди тоже дрожал. Тоже хотел вырвать себе волосы.       Тоже считал Хэви чудовищем.       Заговорить или нет?.. Будет ли это ошибкой, или же они каким-то чудом помирятся?       В любом случае — Ди не простит ничего.       — Завтрак уже готов.       Собственные слова врезались в сознание как ножи. Такие неправильные. Надо было что-то другое сказать, но язык словно отяжелел. Ди посмотрел в зеркало, висящее на стене. Вот он сам — собранный, одетый в любимую рубашку и вновь скрытый от всего мира. Холодный. А сзади Хэви — дрожащий, запуганный и дёрганый.       Такое ощущение, будто это его только что изнасиловал собственный брат, слегка ухмыляющийся сейчас своему отражению.       Совершенно противоположные характеры.       Хэви медленно поднял голову, тоскливо смотря в глаза брату. Радужка глаз рыжего будто потускнела. Серьёзно, тут больше он выглядит как жертва.       — Я тут посижу... Пока родители не уйдут.       — Школа?       Ди не хотелось говорить много слов. Все они не те.       — Нет... Пропущу сегодня.       Они разговаривали, натянув маски. Маски равнодушия. Маски незнакомых, совершенно не близких, людей. Будто бы их ничто никогда не связывало.       Ди, отвернувшись, снял рубашку. Футболку. Благо, джинсы ещё не надел, а на завтрак спустился в плюшевых штанах. Он знал, что Хэви смотрит.       Но Хэви ничего не сделает. Уже не сделает.       — Что ты делаешь? — Такой простой вопрос. Но так сложно дать ответ...       — Сперму твою буду счищать, что же ещё, — максимально спокойно сказал Ди, скосив глаза на сразу покрасневшего брата, что ещё больше вжался в угол ванной комнаты, услышав эти слова, которые дались с большим трудом...       Блондин залез в ванну, грубо задёрнул шторку, а там уже разделся полностью. Почему он не выгнал Хэви?       Потому что Ди не сказал бы сейчас, что ему не понравилась прошлая ночь.       Настолько отвратная, насколько и приятная.       Щеки слегка порозовели. Тихий шум воды перекрывал судорожные вздохи, исходящие из-за шторы. Каждое прикосновение к раздражённой плоти раздражало ещё больше.       — Что ты там... Вздыхаешь? — с заминкой спросил Ди, пытаясь сам не шипеть.       Можно было бы полностью залезть под горячие струи воды, но Ди привык сначала собираться в школу, а потом уже всё остальное... О том, что однажды это может оказаться совершенно неудобным, он как-то не думал.       Да и как вообще можно думать о чем-то, если прошлой ночью сон воплотился в реальность?..       — Я чудовище, Ди.       Блондин явственно представил выражение огромных зелёных глаз, которые невидяще уставились в противоположную стену, когда Хэви произносил эти слова. Тихо и безнадёжно.       Будто приписывая себе пожизненное клеймо.       — Я не могу не думать о том... Что ты сейчас делаешь, — продолжал Хэви. Нотки ужаса в его голосе возрастали с каждым словом. — Я же гребанный насильник, Ди!       Ди закусил губу, выключая воду.       — Подай полотенце.       — Почему ты до сих пор не выгнал меня отсюда?       — Смысл? Ты мне теперь никто. Мне все равно, где ты находишься, и что с тобой происходит. Я не хочу тебя знать.       Рука, протягивающая большое полотенце, дрогнула. Ди вырвал полотенце, не касаясь чужой кожи. Он знал, что причиняет Хэви неимоверную боль.       Но ему правда все равно.       Их странный тихий разговор закончился с очередным хлопком двери. И вот Ди опять непробиваемый прямолинейный отличник, каким его знали все.       Кроме брата.       В школе стало возможно хоть ненадолго отвлечься от рыжей проблемы. Ди не интересовался у Хэви, куда тот пойдет, и Хэви ему не писал ничего. Задница, смазанная кремом, потихоньку переставала давать знать о себе, но, как только Ди ненадолго прикрывал глаза во время урока литературы, на внутренней стороне век он видел будто бы отпечатавшиеся там картинки из сна.       Чужое тело, которое манило... Такое неправильно-красивое, чертовски заводящее... Так не должно быть.       Ди в смятении.

***

      Сигареты отравляли, заставляя надрывно кашлять. Мозг не работал. То есть работал, но только в одном направлении.       Блондинистом и очень недоступном.       Во всех смыслах.       Ещё затяжка. Хэви не умел курить. Самое время научиться, значит.       «Мне все равно.»       Больно. Как нож в сердце поворачивается на сто восемьдесят градусов, а потом медленно выходит из остановившегося органа. Хэви закрыл глаза, которые неимоверно щипало от такого большого количества дыма.       Ещё затяжка.       «Ты мне никто.»       На что надеялся Хэви, в самом деле? Больно. Пальцы слабеют. Сигарета падает на кафель и тушится.       Какая по счету?..       Эта пачка сигарет, что лежит рядом, принадлежит Ди. Хэви тоже хотел принадлежать только ему.       Не вышло. Вышло только втравливать в себя этот дурной запах.       От Ди так никогда не пахло.       Наверное, потому что он крайне редко впадает в такое состояние.       Хэви при всем желании сейчас не встал бы с холодного пола ванной комнаты. Но надо. Скоро окончание учебного дня.       Не хочется мозолить блондину глаза.       Хруст в коленках и потемнение в глазах. До чего докатился, надо же...       Путь до той самой заброшки не занял много времени.       Та самая. Где они проводили прошлое лето.

***

      Трава. Щекотно. Солнце светит. Но не ярче его улыбки, такой лёгкой и еле уловимой.       Такой редкой.       Он редко чувствовал себя свободным. Хэви знал это. Он знал все на подкормке своего сознания, но само осознание всплывало довольно нечасто.       Босые ноги мягко ступали по раскалённому на солнце асфальту. Больно идти. Облака над ними неспешно проплывали, слегка задевая боками белый круг солнца, пропуская сквозь себя лёгкие лучи, разящие насквозь и самого рыжика.       Ди как солнечный луч. Своей лёгкой, еле уловимой, улыбкой тоже ранит насквозь все нутро.       Бетон царапал ладони. И взгляд его голубых глаз. Мелкие камешки впивались в ступни, как его пристальный взгляд. Он многое говорил.       Его взгляд.       Изучал всего Хэви. Тот смущённо отвернулся.       Пить хотелось. Ди — пустыня.       Он молча протянул бутылку воды. Глоток.       Зелёные глаза не отрываясь смотрели на солнце...

***

      Вот она — грань. Она имеет вид царапающей бетонной недокрыши, а те самые камешки, что в прошлом году царапали голые ступни, сейчас летят вниз. Сколько этажей? Хэви не знал. Но много, определенно.       Он стоял на краю, а ветер толкал его. Туда, в пропасть собственной безнадежности.       Грань... Что случится, если её переступить? Случайно, как бы играючи...       Как жестоко поигрался Ди с ним в ванной.       Но Хэви потому и пришел сюда, что знает...       Ведь это он виноват во всем.       Умирать не хотелось. Хотелось плакать, кричать, как маленькому ребенку, в плечо самому дорогому человеку. Пропитать его рубашку слезами и раствориться в нем, впитаться в него, стать им...       Хэви зависим. Сам не знает, от чего.       Вслепую нащупанная сигарета быстро была подожжена. Опять. Кашель. Надрывный.       Хэви согнулся пополам. Он не умеет курить...       Камешки падали вниз. Этажей шестнадцать, если не больше.       Воспоминания жгли глаза. Обжигает. Как чужое прикосновение.       Которое случилось.       — Что?..       Последнее, что Хэви увидел, перед тем, как оступиться, — полный ужаса взгляд родных голубых глаз и чужие веснушки. Сигаретный дым не успел раствориться в воздухе.       Последнее, что рыжий услышал перед тем, как оступиться, — надрывный шепот: «Хэви!..» Сигарета упала в бездну, пока он беспомощно протягивал руку в надежде.       Последнее, что он почувствовал, перед тем, как оступиться, — лёгкость во всем теле. Ди простил его ошибку. Но простит ли эту, совершенную по ещё большей глупости? Вряд ли.       Перед тем, как погрузиться во тьму, Хэви прошептал: «Прости мою ошибку, Ди...»       Он только вскользь уловил судорожное прикосновение чужой ладони к своему запястью.