Сон

«Я, кажется, хотел тебе рассказать всё, да?.. А я и забыл, хах. Твои губы чертовски приятные, Ди. А ты же тот ещё неприятный тип... Что рассказать-то хотел... Я уж и забыл. Диагнозы неутешительные. Твоё сердце насквозь прокурено не самыми дешёвыми, но и не самыми дорогими сигаретами. Ты зачем себя травил? Я, кажется, думал, что ты редко куришь и не чувствуешь того, что чувствовал я тогда в ванной... Когда ты пришёл. Видимо, чувствуешь. И ещё как. Ты чего, Ди? Почему ты мне не рассказывал ничего о своей жизни? Я так хочу тебя услышать... Так, ладно... Лиф. Ты ее целовал, потому что хотел, я видел. Твои глаза, твои руки говорили всё. Она считает вас друзьями, дурак. Невзаимными поцелуями и сигаретами ты не скроешь нашего прошлого, Ди. Понимаешь? Нам больно, потому что наша привязанность неправильная. Ты бы сейчас мне заявил, что привязанность тут только у меня, но нет, Ди. Почему ты меня пускал в свои хоромы, почему целовал? Не просто так. Нам больно, Ди, потому что мы братья. Судьба издевается над нашей... Любовью? Я не знаю, как это назвать. Это страдания, это нехватка кислорода, когда ты рядом. Эти слёзы моего сердца, отдающие запахом крови. Это и сердечная мышца, что любит. И бьётся сильнее, когда любит. Ты думаешь, мне страшно? Не-е-ет, конечно, нет. Я желаю этого. Желаю быть тобой. Ты ебанутый, блять, идеал всего. Понял? Завтра опять тебя навещу. Ладно... Спокойной ночи, братец. Спи крепко и жди меня.» Такое мучение — понимать, что ты все понимаешь. Слышать чужие всхлипы. Слышать, что кому-то нужен. Слышать, чувствовать, понимать, знать, почти что видеть... Но не отвечать. Когда свет в палате выключают, сразу становится спокойно. Когда кто-то суетится — сразу хочется врезать. Когда приходят родители, в горле встаёт ком, который проглотить нереально. Когда приходит Хэви... Сердце стучит усиленно, чуть ускоряясь, но все равно потом слабея. Он хочет улыбнуться — не выходит. Он спит. Он спит крепко. Он слышит и чувствует. Но он спит. Сон... Картинки в голове, которые могут быть связаны с чем угодно, но, в основном, с пережитыми эмоциями. И вот оно — прикосновение чужих губ к своим. Неужто это сон? Через это касание искрились все — тонкие ниточки обещания, еле уловимые разряды страсти, шёпот и шелест... Каких-то слов. И это Хэви... Его имя. Его губы. Его обещания. Что режут мозг не хуже ножа. Хотелось кричать сквозь толщу комы, хотелось распахнуть глаза, чтобы гневным взглядом уничтожить пиздюшонка, видимо, возомнившего, что Ди не выкарабкается. Да он назло всем воскреснет. — Выживу я, дебил, хватит уже мне тут слезами кровать топить! — хотел ответить Ди на мыслеизлияния брата. — Ты даже не догадываешься, что я все слышу и понимаю... Хоть и не всегда. Но Ди не против просто слышать. Голос и интонации. Просто знать, что брат рядом. Ощущать на своих губах тепло его губ. Их мягкость и преданность. Ди никто никогда не любил так, как это делает этот маленький монстр. Иногда разум не узнавал родные шаги. Иногда Ди накрывала паника. Невозможность по собственной воле проснуться — действительно, почему же хочется порвать эту чёрную пелену перед собой? Иногда Ди казалось, что он совершенно один. Так темно и голоса... Он их не всегда узнавал. И чем дольше тут находился, в этом мраке не заканчивающейся темноты, тем чаще он хотел отвергнуть чьи-то руки, что гладили его скулы кончиками холодных пальцев, будто оставляя на щеке чернильный развод. Его подсознание воспринимало только тепло, исходящее от каких-то особенных пальцев: мозолистых, но нежных. Они никогда не нарушали его «личное пространство»: осторожно, всегда так внимательно, сжимали они его руку, пока такие же теплые, не потрескавшиеся, губы будто солнце мягко ласкали его лицо. И сразу чернильные разводы уступали место солнечным лучам, греющим бледную кожу. Ди слышал — плач давно прошел. Люди, что навещали его, больше не рыдали, обливая слезами его одеяло, сжимая в своих дрожащих пальцах его пальцы. Они сидели либо молча, что могло бы напрягать, если бы не кома, либо тихо рассказывали. Или могли сыграть на гитаре. — Прошло уже две недели. Я все перепробовал, Ди. Знаешь что? Я остался таким, каким был. Никто ведь не замечает, как изменился я внутри себя, Ди. Я все тот же... Ди как-то все равно. Он хотел не слышать. — ...Ну и Кудряш спрашивал, когда ты придёшь — ему твои услуги вдруг понадобились. Я знаю, что ты меня слышишь, и я знаю, что тебе насрать на Кудряша... Можно попытаться уйти снова в свое сознание, утонуть под толщей, что отрывала блондина от реальности. А этот мальчик все скребётся, пытается сломать этот лёд. Лёд на холоде не тает. — ...Дядя Чес передает тебе привет. Он приехать не может, но, может, потом явится, как только проснешься. Ты это, давай... Блять, как хочется заткнуть все звуки... Голос всё отдалялся. — ...Я тебя... Неважно.

***

— Он просто лежит как мертвый... Я уже ничего не чувствую, — голос сел. Хэви, как безвольная кукла, отдался в объятия Лиф, сидя на ее неизменном диване, над которым все так же летала пыль, что была видна в лунном свете. У Ди в комнате не было пыли. Лиф положила подбородок на его макушку, утешающе раскачиваясь из стороны в сторону, пытаясь на каком-то подсознательном уровне прижать маленького (хотя...) мальчика как можно ближе. Он ей поддавался. Он вжимался в её футболку лицом, ощущая знакомый запах. Он жмурил глаза, из которых вылилось много тихих слёз. Они и сейчас лились, но об этом никто не подозревал. А до этого он с самой веселой интонацией, на какую только способен, сказал родителям, что идёт на вечеринку к Кудряшу. М-да, вот это вечеринка. Темно-зеленые листья шелестели в открытое окно. А за деревьями — полная луна. Она светит так ярко, но листья так хорошо укрывают комнату от ее света. И всё-таки немного ярких пятен попало на постельное бельё, что было смято в некоем хаосе. Они сидели посередине: Лиф, прижимающая к груди рыжие пряди и изредка целующая рыжую макушку, и Хэви, что вжимался в футболку и тихо, безнадежно рыдал, так, что даже Лиф не слышала... Но знала. — Это футболка Ди? — Он утер кулаком мокрые щеки, поднимая покрасневшие глаза на подругу. Та, нахмурившись и отведя взгляд, кивнула. — Что у вас с ним было? Расскажи мне про него... Вообще всё. — Ты не знаешь своего брата? — Спросила Лиф, недоуменно вздернув бровь. — Верно мыслишь, — насупился Хэви, отлипая от родной (хоть и видел он ее в первый раз) футболки. Он многое узнал тогда, под луной. Прогулка по кладбищу, отдаленный вой, скрип стволов высоких старых сосен, надгробия. Ее рука, холодная и тонкая. Как у Ди. Ее голос, мягкий, но грустный до невозможности. Ее глаза, блестящие от слёз. — В общем... Мы справимся, Хэв. Приходи ко мне в любое время, — выдавила улыбку Лиф, отдаляясь от рыжика, оставшегося посреди тропинки, что вела к какому-то заброшенному склепу. — Будь осторожнее...

***

Шаг. «Если бы не я, Ди сейчас бы спокойно сидел на кровати, листая своего «Властелина колец» с недовольной мордой...» Медленные передвижения, будто силой... «Люди в коме все слышат. Так почему же ты меня не слышишь?» Слеза и опустившаяся голова. Темно. «Луна такая яркая...» Отдаленный вой и постепенно ускоряющийся шаг. «Блять...» Сердце бьётся сильнее. Кусты подозрительно шуршат. Хэви обернулся, но ничего не увидел. «У дома Лиф кричала жертва маньяка...» Хруст ветки и бег. Где найти выход? Свет? До света далеко. А бешеные мысли белым шумом преследовали Хэви, уже не оборачивающегося, просто ищущего. Обернуться — напомнить. Думать о плохом исходе — паниковать. Убивать себя. Нужно просто идти к свету. Терпеливо, пусть недостаточно быстро. Но там облегчение. Там сердце обретёт покой. Вдалеке мигал фонарь холодным огнём. Совсем не приветственно, но это единственное спасение от навязчивых мыслей, так шумно крадущихся за Хэви. Они будто приставляют нож к горлу, заставляя дышать мельче и чаще, сердце трепетать, а глаза — застыть на единственном источнике света. Деревья шелестели, будто заставляя прислушаться к себе. Они говорили об опасности, о том дерьме, в котором так сильно погряз Хэви. Он шёл по широкой дороге, изредка поднимая взгляд, чтобы убедиться, что он здесь совершенно один. Он шёл по широкой дороге, не замечая, как мысли обгоняют его, устремляясь то назад, к кладбищу, то вперед, туда, где располагалась больница... Свет меркнет.

***

Как выбраться из чёрной, как нефть, вязкой, как нефть, темноты? «Добровольно-принудительно». Вроде бы, лежишь и не париться ни о чём, но эта тревога от плотности давящей на веки темноты повышается с каждым днём. Сможет ли он? Кто ему поможет? Есть ли у него такой человек?.. Родной голос забывался, смешиваясь с писком и говором врачей. На гитаре играли всё реже. Сегодня вообще никто не пришёл... В тишине свобода. Удушающая, «добровольно-принудительная». Какую уж судьба предоставила. Солнце не заливало белую палату и блондинистые волосы на подушке. Девушка, в последний раз взглянув на пациента, развернулась, чтобы выйти из палаты. Она не услышала, как приборы вдруг изменили показания состояния организма. «Ты должен выбраться из этого дерьма, Ди».