Ты похож на ангела...

Внутри бара было душно, как в преисподней. Спёртый воздух, пропитанный потом, дешёвым алкоголем и чем-то сладковато-гнилостным, ударил в лицо, заставив Ньюта на мгновение зажмуриться. Музыка долбила по ушам тяжёлыми ритмами, заставляя вибрировать каждую клеточку тела. Глаза привыкали к полумраку медленно, слишком медленно. Ньют пробирался сквозь толпу, расталкивая плечами танцующие тела. Люди были пьяны, кто-то валялся прямо на полу, кто-то целовался, вжимаясь в грязные стены. Все они были для него пустым местом. Размытыми пятнами. Он искал только одно. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая даже музыку. — Оди! — крикнул он, но голос потонул в общем гвалте. Он вертел головой, вглядываясь в каждое лицо, выхватывая из темноты чужие, равнодушные глаза. Её нигде не было. Или была? Вон там, у стойки, мелькнул русый хвост? Нет, чужая. — Оди! Вдруг впереди, метрах в десяти от него, толпа колыхнулась. Кто-то вскрикнул, но крик этот быстро задавили музыкой. Люди начали расступаться, образовывая круг, и Ньют увидел, как чьё-то тело медленно оседает на пол. Толпа столпилась над упавшим, но Ньют уже бежал туда. Он не знал, почему, просто инстинкт, просто сердце, которое вдруг рухнуло в ледяную пропасть. — Прочь! — заорал он, расталкивая зевак. — Прочь с дороги! Чьи-то руки пытались его удержать, кто-то возмущённо завопил, но он не замечал. Он просто прорвался сквозь них и упал на колени рядом с телом на полу. Это была она. Оди лежала на грязном, липком полу, неестественно выгнувшись, и мелко-мелко тряслась. Глаза её были открыты, но белки закатились так, что видны были только белые, пугающие полушария. Губы посинели и подрагивали, изо рта вырывались хриплые, невнятные звуки. — Оди! — Ньют схватил её за плечи, встряхнул. — Оди, нет, нет, нет! Очнись! Смотри на меня! Она не реагировала. Тело её била мелкая дрожь, пальцы скрючило, и это было так страшно, что у Ньюта внутри всё оборвалось. В ушах зашумело, заглушая музыку, заглушая голоса, заглушая всё. — Пожалуйста, — прошептал он, прижимая её к себе. — Только не это. Только не снова. Оди, я прошу тебя... И вдруг дрожь прекратилась. Тело её обмякло, а глаза... глаза медленно, с нечеловеческим усилием, повернулись обратно. Зрачки, огромные, чёрные, затопившие почти всю радужку, нашли его лицо. — Ньют... — выдохнула она одними губами. Голоса не было, только воздух. — Я здесь, — он гладил её по щеке, вытирая пот и грязь. — Я здесь, слышишь? Я с тобой. Она попыталась улыбнуться — жалкая, слабая тень её обычной улыбки. Попыталась что-то сказать, но веки её дрогнули и снова закрылись. Голова безвольно мотнулась в сторону. Она отключилась. — Оди? — голос Ньюта сорвался. — Оди! Нет, нет, не смей! Открой глаза! Она не открыла. Всё. Время кончилось. Ньют подхватил её на руки, прижимая к груди так крепко, будто пытался передать ей часть своего тепла, часть своей жизни. Она была пугающе лёгкой и безвольной, как тряпичная кукла. Он встал, шатаясь под тяжестью, и, не глядя по сторонам, пошёл к выходу, расталкивая толпу плечами. На него орали, кто-то пытался заступить дорогу, но взгляд его, должно быть, был таким, что люди сами шарахались в стороны. Он вышел наружу, и солнце, яркое, беспощадное, ударило по глазам. Ньют зажмурился на секунду, но не остановился. Он нёс её, как самое дорогое, что у него было, и думал только об одном: только бы жива, только бы дышала, только бы... — Ньют! — Томас подбежал первым, увидел девушку на руках и замер с открытым ртом. — Это... это она?! — Жива? — Минхо уже был рядом, трогая её шею, ища пульс. — Пульс есть. Слабый, но есть. — Я же говорил! — голос Ньюта сорвался на крик. — Я же говорил вам! Она была там! А вы... вы не верили! — Ладно, потом, — Томас быстро взял себя в руки. — Надо убираться отсюда. Хорхе! Хорхе, который как раз вышел из бара, таща за шкирку упирающегося Маркуса, кивнул. — Есть где переждать? — спросил Томас. — Есть пара мест, — Хорхе замахнулся и со всей силы ударил Маркуса кулаком в челюсть. Тот обмяк и повис у него на руке мёртвым грузом. — Вот этот гад теперь нам всё расскажет. Про Правую руку и про всё остальное. Они двинулись прочь от бара, Ньют с Оди на руках, Хорхе, волокущий бессознательного Маркуса, и остальные, прикрывающие спины. --- Заброшенный склад на окраине города встретил их сыростью и запахом плесени. Хорхе усадил Маркуса на ржавый стул, примотал его скотчем к спинке и плеснул в лицо водой из фляги. Маркус закашлялся, замотал головой и открыл мутные глаза. — Вы... вы с ума сошли? — прохрипел он, дёргаясь в путах. — Вы знаете, кто я?! Да за вами... за вами... — Заткнись, — Хорхе приставил к его горлу нож. Даже не нож, а здоровенный тесак, которым можно было рубить мясо. — Где Правая рука? — Не знаю я никакой... — Маркус не договорил. Хорхе надавил лезвием, и на шее выступила тонкая полоска крови. — Ещё раз соврёшь — полосну, — спокойно сказал Хорхе. — Я не шучу. Где они? — В горах, — выдохнул Маркус, чувствуя, как сталь холодит кожу. — К северу от старой трассы. Там есть заброшенный военный комплекс. Они там. — Как туда добраться? — Машина нужна, — Маркус облизнул разбитую губу. — У меня есть грузовик. За старой заправкой стоит, под брезентом. Ключи в кабине, под сиденьем. Хорхе убрал нож и отошёл. — Врёшь? — Нет! — Маркус замотал головой. — Чтоб мне сдохнуть, не вру! Отпустите меня! — Посиди пока, подумай о поведении, — усмехнулся Хорхе и, размахнувшись, снова отключил его ударом. --- Грузовик нашёлся там, где и было сказано. Ржавый, дребезжащий, но на ходу. Мотор завёлся с третьего раза, чихнул, выпустил клуб чёрного дыма и затарахтел, как трактор. Ньюта едва уговорили положить Оди в кузов, на подстилку из старых мешков. Тереза сидела рядом с ней, держа за руку и проверяя пульс. Ньют забрался следом и сел в изголовье, положив её голову себе на колени. Он не сводил с неё глаз. Грузовик тронулся, запрыгал по ухабам, увозя их прочь от этого проклятого города. Оди очнулась минут через двадцать. Дёрнулась, застонала и открыла глаза. Сначала мутные, ничего не понимающие, они постепенно сфокусировались на лице Ньюта, склонённом над ней. — Ньют... — прошептала она. — Ты живой... — А ты как? — спросил он, и в голосе его не было нежности. Только напряжение и страх, который уже начал превращаться в злость. — Голова кружится, — она поморщилась, попыталась сесть, но он не помог, только смотрел. — И тошнит. — Ещё бы, — сказал он жёстко. — После того, что ты выпила. Оди моргнула, не понимая. — Что? — В баре. Ты пила с этим уродом. Я видел пустую бутылку рядом с тобой. Вы с Брендой решили отметить встречу? — Это была не моя идея! — Оди попыталась приподняться на локтях, но голова закружилась, и она упала обратно. — Нас заставили! Маркус не пускал внутрь, пока мы не выпьем! — И ты, конечно, послушалась, — усмехнулся Ньют. Усмешка вышла злой, колючей. — Ты вообще когда-нибудь думаешь, прежде чем сделать? — Что? — Оди смотрела на него с недоумением. — Ты серьёзно сейчас? — Абсолютно, — он говорил тихо, но каждое слово врезалось, как пощёчина. — Я тебя искал. Я с ума сходил, думал, что ты погибла при взрыве. А ты... ты просто пошла в бар, выпила с каким-то типом и отключилась посреди толпы. — Я искала вас! — в голосе Оди зазвенели слёзы. — Я пришла туда, потому что Хорхе сказал, что Маркус знает дорогу! Я не знала, что там будет эта дурацкая выпивка! — Могла бы отказаться, — отрезал Ньют. — И он бы нас не пустил! — она уже почти кричала, забыв про слабость. — А Бренда рисковала ради меня! Я не могла её подвести! — Бренда! — Ньют дёрнул головой, будто это имя было оскорблением. — Да плевать мне на Бренду! Ты чуть не погибла из-за неё! И из-за своей тупой привычки лезть в самое пекло! — Не смей так говорить! — Оди села, шатаясь, но в глазах её горел гнев. — Она спасла мне жизнь! Она вытащила меня из того здания, когда всё взрывалось! Если бы не она, меня бы вообще не было! — Может, и не было бы, — выпалил Ньют, и сам испугался своих слов. Повисла тишина. Такая густая, что даже тарахтение мотора перестало существовать. Оди смотрела на него, и лицо её медленно бледнело. Не от болезни — от боли. — Что ты сказал? — спросила она шёпотом. Ньют молчал. Он уже жалел о сказанном, но гордость, злость, страх — всё смешалось в один ком, не давая вымолвить и слова. — Ты прав, — вдруг сказала Оди, и голос её был пустым. — Может, и не было бы. И тебе бы не пришлось меня искать, переживать, ненавидеть. — Я не... — Нет, — она подняла руку, останавливая его. — Всё правильно. Я идиотка. Я безрассудная. Я лезу, куда не надо. И тебе со мной только проблемы. Она отвернулась, уставившись в борт грузовика, и больше не произнесла ни слова. Ньют сидел, чувствуя, как внутри всё разрывается. Он хотел взять её за руку, хотел сказать, что не это имел в виду, что просто испугался, что любит её, чёрт возьми. Но слова застряли в горле. Перед глазами всё ещё стояла картина: она лежит на полу, трясётся, закатив глаза. А потом — её слова: «Ты прав». Как приговор. — Оди... — начал он, но она даже не шевельнулась. В кузове стало тихо. Тереза, сидевшая в углу, делала вид, что спит. Минхо и Фрайпан, устроившиеся у заднего борта, переглянулись и промолчали. Грузовик тарахтел и прыгал по ухабам, увозя их на север. Туда, где в горах пряталась Правая рука. Туда, где, может быть, их ждала надежда. Ньют сидел и смотрел на затылок Оди. Её плечи вздрагивали — то ли от тряски, то ли от слёз, которые она прятала. Он протянул руку, чтобы коснуться её, но в последний момент отдёрнул. Она сказала, что он прав. Но он не был прав. Ни капли. Он просто был трусом, который не смог признать свою любовь вовремя.