Ты похож на ангела...

В палатке было тихо и сумрачно. Сквозь брезент пробивался тусклый свет — где-то там, снаружи, догорал день, окрашивая небо в глубокие оранжево-лиловые тона. Сюда, в это маленькое убежище, цвет просачивался лишь бледными отблесками, ложился на брезентовые стены робкими золотистыми пятнами, которые медленно угасали, съедаемые наступающими сумерками. Оди сидела на своей койке, поджав под себя ноги и закутавшись в тонкое армейское одеяло. Оно пахло пылью, бензином и чем-то неуловимо чужим, но сейчас это было единственным, что отделяло её от холода, который, казалось, исходил от Ньюта. Он стоял у входа, прислонившись спиной к центральному шесту, и не двигался. Руки скрещены на груди, взгляд упёрт в земляной пол. С того момента, как Марта разрешила ей уйти в палатку и Ньют молча последовал за ней, он не проронил ни слова. Оди молчала тоже. Но тишина эта была не той, спокойной и уютной, как той ночью в подвале лазарета. Та тишина была тёплой, наполненной дыханием и близостью. Эта звенела. Она давила на уши, заползала под кожу, делала воздух тяжёлым, почти осязаемым. Она смотрела на его профиль, на то, как напряжены его плечи, как побелели костяшки сжатых кулаков. В полумраке палатки светлые волосы Ньюта казались пепельными, почти седыми, и от этого он выглядел старше, уставшее, словно все что происходит уже выпило из него всю молодость. — Ньют, — наконец позвала она тихо. Голос прозвучал хрипло, будто она не пользовалась им целую вечность. — Подойди сюда. Он поднял голову. В полумраке его глаза казались тёмными, почти чёрными, и в них было что-то такое, от чего у Оди сжалось сердце. Не злость. Не раздражение. Что-то более сложное. Более страшное. — Ньют, — повторила она мягче. — Пожалуйста. Секунда. Две. Она уже думала, что он снова отвернётся, замкнётся в своей раковине. Но он сделал шаг. Потом ещё один. Подошёл и сел рядом с ней на край койки — пружины жалобно скрипнули под его весом — но не коснулся, оставляя между ними несколько сантиметров пространства. Смотрел куда-то в стену палатки, на тени, пляшущие от малейшего движения брезента на ветру. Оди видела, как ходили желваки на его скулах. Как он сжимал и разжимал кулаки, словно пытался удержать себя от чего-то. — Что с тобой? — спросила она прямо, не собираясь ходить вокруг да около. — Я не о сегодняшнем погружении. Я о том, что было до. Я никогда не видела тебя таким. Ньют дёрнул плечом — резко, дёргано. — Ничего. — Не ври мне. — Она повернулась к нему всем корпусом, и одеяло соскользнуло с одного плеча, открывая бледную кожу. Она не заметила. Она заставляла его смотреть на себя. — Ты злишься. Я хочу знать почему. Он молчал долго. Так долго, что Оди уже решила — не ответит. Снаружи донёсся далёкий вой шиза — протяжный, полный голодной тоски. Где-то хлопнула дверь. Кто-то крикнул, и крик потонул в нарастающем шуме ветра. Но потом он всё же заговорил. Глухо, через силу, будто вытаскивал каждое слово из самой глубины, где они застряли колючей проволокой. — Я не знаю, почему сорвался. Честно. Не знаю. Он замолчал на секунду, сжал челюсти так, что зубы, наверное, скрипнули. А потом добавил, и в голосе его появилась та самая жёсткость, которая так напугала её в подвале: — Но я не жалею. — Что? — Оди моргнула, не веря своим ушам. Она подалась вперёд, и между ними остались считанные сантиметры. — Что ты сказал? — Я не жалею, что хотел врезать ему, — повторил Ньют, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было сожалений. Только упрямая, почти звериная уверенность. — Он мне не нравится, Оди. Совсем. И я не хочу, чтобы он был рядом с тобой. — Ньют, мы учились в одном классе, он мой друг, я знаю его с детства, он... — Я знаю, — перебил он резко. Резче, чем хотел, судя по тому, как дёрнулся уголок его рта. — Вы лучшие друзья. Сидели за одной партой. С первого класса. Я слышал. Он встал так резко, что койка жалобно скрипнула, отошёл к выходу, потом развернулся и снова подошёл. Он метался, как зверь в клетке, и каждый его шаг отдавался глухим стуком в утоптанной земле. — Ты не понимаешь, — сказал он уже спокойнее, но в этом спокойствии чувствовалось что-то надломленное. Он остановился прямо перед ней, и теперь разделяли только воздух и его сбивчивое дыхание. — Я вижу его. Я вижу, как он на тебя смотрит. И это... это бесит меня. До скрежета зубов. До желания разбить ему лицо. До того, что в груди всё переворачивается, когда он просто стоит рядом. — Он просто друг, — Оди тоже встала. Одеяло упало на койку, но она не обратила внимания. Она подошла к нему вплотную, почти касаясь грудью его груди. — Ньют, послушай меня... — Нет, это ты послушай. — Он схватил её за плечи, пальцы впились в кожу, но тут же ослабил хватку, будто обжёгся, будто боялся сделать больно. — Я знаю, что это глупо. Знаю, что ревность — это и по-детски. Что я не имею права тебе указывать, с кем дружить. Но внутри себя... — он схватил её ладонь и с силой прижал к своей груди, туда, где под рёбрами бешено колотилось сердце. Она чувствовала каждый удар — быстрые, неровные, отчаянные. — Внутри себя я не могу с этим смириться. Я вижу его насквозь, Оди. И мне плевать, что мы знакомы меньше, чем вы. Мне плевать, что у вас общее прошлое. Мне плевать, что он был в твоей жизни до меня. Я не хочу, чтобы он был рядом с тобой. Потому что я... Он запнулся. Выдохнул так, будто только что пробежал километр. Отпустил её плечи и отступил на шаг, вжимаясь спиной в центральный шест. Брезент над ним колыхнулся. — Потому что ты боишься, — закончила за него Оди тихо. Он поднял на неё глаза. В них плескалась такая смесь эмоций, что у неё перехватило дыхание. Страх. Надежда. Стыд. И что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — Чего? — Что я выберу его. Что наше общее прошлое, наша школа, наши воспоминания — всё это перевесит то, что между нами. Ньют молчал. Но молчание это было красноречивее любых слов. Он смотрел на неё, и в этом взгляде читалось: «Да. Именно этого. Этого я и боюсь». — Глупый, — Оди улыбнулась — тепло, но с капелькой грусти. — Ты правда такой глупый? — Видимо, да, — усмехнулся он горько. Усмешка вышла кривой, почти болезненной. Оди сделала шаг к койке, но не успела сесть. Ньют шагнул следом, притянул её к себе и поцеловал. Она выдохнула ему в губы и обмякла в его руках, позволяя вести себя. Он целовал её и медленно, не отрываясь, толкал назад, к койке. Шаг. Ещё шаг. Край матраса упёрся ей в ноги. Она села, запрокинула голову, глядя на него снизу вверх. Он нависал над ней — высокий, тёплый, такой родной. В полумраке его глаза блестели, дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Она медленно откинулась назад, опираясь на локти. Ньют опустился следом, нависая сверху, опираясь на руки по бокам от неё. Он смотрел на неё, и в глазах его что-то менялось. Тьма отступала, уступая место тому самому теплу, которое Оди так любила. Он прикрыл веки на секунду, будто пытался запомнить это мгновение, её слова, тепло её пальцев на своей коже. Она хотела что-то сказать, но он не дал. Он просто наклонился и поцеловал её. Он целовал её так, будто хотел стереть все сомнения, всю ревность, весь этот дурацкий день. Будто хотел доказать и себе, и ей, и всему миру, что она — его. Его единственная. Его навсегда. Оди ответила сразу. Обхватила его шею руками, притянула ближе, запустила пальцы в светлые волосы — мягкие, шелковистые, пахнущие дымом и ветром. Она чувствовала, как дрожат его руки на её талии, как тяжело он дышит, как часто бьётся его сердце в унисон с её собственным, и это было лучше любых слов. Он целовал её — и мир за пределами палатки переставал существовать. Не было больше ПОРОКА, не было шизов, не было Мартина с его дружескими объятиями, не было страха за завтрашний день. Был только Ньют. Его губы — требовательные, горячие, сводящие с ума. Его руки, сжимающие её талию так, будто она могла исчезнуть. Его дыхание, сбивчивое и хриплое, смешивающееся с её. Он оторвался от её губ лишь на секунду, чтобы перевести дыхание, и уткнулся лбом в её лоб. Глаза закрыты, ресницы подрагивают, дыхание обжигает её губы. — Прости, — выдохнул он хрипло. — Я не должен был... Я не имею права... — Ньют, — выдохнула она, и в этом имени было всё. Он поднял голову, посмотрел ей в глаза. В полумраке его зрачки были расширены так, что радужка казалась лишь тонким ободком. Дыхание сбито, губы припухли, на скуле — красное пятно от её щеки. Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд. А он смотрел на неё — так, будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждую веснушку на её бледном лице. Будто боялся, что это может исчезнуть. Она потянулась к нему, но он замер, глядя на неё так, будто пытался запомнить каждую чёрточку. А потом его руки скользнули к подолу её футболки. Медленно. Спрашивая без слов. Она кивнула — едва заметно, одними ресницами — и помогла ему, приподнимаясь, чтобы он мог стянуть ткань через голову. Она хотела потянуться к нему, стянуть с него майку, но он мягко перехватил её руки, прижал к койке по бокам от её головы. Наклонился и поцеловал — не спрашивая больше. Просто взял то, что она и так уже отдала. Она выдохнула ему в губы и обмякла, позволяя делать всё, что он захочет. Он целовал жадно, глубоко, но в каждом движении чувствовалась дрожь — он боялся. Боялся сделать больно, боялся, что она передумает, боялся, что это сон. Но останавливаться не мог. Он оторвался от её губ только затем, чтобы стянуть через голову свою футболку — одним резким движением, будто эта ткань была последней преградой. И снова припал к ней, целуя уже шею, ключицы, спускаясь ниже, к груди, оставляя за собой дорожки мурашек. Оди запрокинула голову, вцепилась пальцами в его волосы, но не направляла, не просила — просто принимала. Он навис над ней, опираясь на локти, и посмотрел в глаза. В темноте его зрачки заполнили почти всю радужку. Он протянул руку и коснулся её груди — осторожно, подушечками пальцев, будто пробуя на ощупь реальность происходящего. Оди перехватила его ладонь, прижала к своему сердцу — пусть чувствует, как оно колотится. Он замер. Секунда. Две. Словно спрашивал в последний раз. Она чуть заметно кивнула. Он вошёл в неё медленно. Очень медленно. Так, что она чувствовала каждое движение, каждую долю миллиметра — сначала просто давление, потом ощущение наполненности, странное, чужеродное. Выдохнула длинно, со всхлипом, сильнее вцепляясь в его плечи. А потом всё накатило на неё. Это пришло неожиданно — волной, которая нарастала где-то глубоко внутри с каждым его движением. Она чувствовала, как напряжение скручивается в тугой узел внизу живота, как дыхание сбивается, как мир сужается до одной точки — туда, где они были соединены. — Ньют... — выдохнула она, не зная, что хочет сказать. Он ускорился, будто почувствовал. Будто понял без слов. Смотрел на неё в упор, не отрываясь, и в этом взгляде было что-то такое... жадное, почти голодное. Она выгнулась, вцепившись в его плечи так, что ногти, наверное, оставили глубокие следы. Мир взорвался яркими вспышками перед глазами, тело свело сладкой судорогой, и она закричала — тихо, отчаянно, уткнувшись лицом в его плечо, чтобы не разбудить пол-лагеря. Она почувствовала, как он напрягся — весь, каждой мышцей. Как его дыхание сбилось, сорвалось, превратилось в один сплошной хриплый выдох. Он замер на секунду, и вдруг резко вышел из неё. Воздух коснулся кожи там, где только что было тепло, и Оди непонимающе распахнула глаза. Но в следующее мгновение всё стало ясно. Ньют приподнялся на локтях, тяжело дыша, и через секунду она почувствовала на своём животе тёплые, влажные толчки. Раз, другой, третий — его тело била мелкая дрожь, он выдыхал рвано, с каким-то полустоном-полувсхлипом, уткнувшись лбом в её плечо. Руки, сжимавшие её бёдра, дрожали так сильно, будто он только что пробежал марафон. Оди замерла, чувствуя, как по коже растекается липкое тепло. Она поняла, что это, внутри что-то ёкнуло. Не отвращение. Нет. Что-то другое, что-то теплое. Ньют выдохнул в последний раз и обмяк сверху, уткнувшись носом в её шею. Дышал всё ещё тяжело, часто, и она чувствовала, как колотится его сердце — бешено, отчаянно. Оди провела рукой по его влажной спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, всё ещё напряжённые после разрядки. Он поднял голову, посмотрел на неё затуманенным взглядом. В глазах плескалось что-то такое... беззащитное. Почти испуганное. — Я... — начал он и запнулся, переводя дыхание. — Прости, я не хотел... на тебя... надо было... — Ньют, — прошептала она и погладила его по щеке. — Всё нормально. Он выдохнул и снова уткнулся лицом в её шею. Лежал так несколько секунд, приходя в себя. А потом вдрезко приподнялся, посмотрел на её живот и замер. — Охренеть, — повторил он, но теперь в голосе звучало что-то похожее на панику. — Я сейчас... там же... одеяло... Он заметался, оглядываясь по сторонам. Оди смотрела на него и не могла сдержать улыбки — такой он был растерянный, почти по-детски беспомощный. — Тумбочка, — сказала она спокойно. — Там, кажется, были салфетки. Ньют рванул к тумбочке, едва не слетев с узкой койки. Оди приподнялась на локтях, наблюдая, как он шарит в темноте, как напряжены его голые плечи, как вздрагивают лопатки при каждом движении. — Нашёл, — выдохнул он и вернулся к ней с пачкой влажных салфеток в руках. Сел рядом, посмотрел на неё, на её живот, снова на неё. И вдруг покраснел. Сильно. Даже в полумраке было видно, как заалели его щёки. Он вытащил салфетку и начал вытирать её живот. Осторожно. Нежно. Так, будто боялся сделать больно или причинить дискомфорт. Оди смотрела на его сосредоточенное лицо, на то, как он закусил губу, как морщинка залегла между бровей, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и огромное. — Ньют, — позвала она тихо. — Всё хорошо, — сказала она. — Правда. Он выдохнул — с облегчением, кажется. Улыбнулся уголком губ. Довёл дело до конца, отбросил использованную салфетку куда-то в угол и лёг рядом, притягивая её к себе. — У меня... — голос Ньюта был хриплым, севшим. Он поднял голову, посмотрел на неё усталыми, но такими светлыми глазами. — У меня, наверное, это первый раз. Я не помню, что было до Лабиринта. Но даже если там что-то было — это не важно. Это... это ты первая. Ты единственная. Оди моргнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не от грусти — от всего сразу. — Ньют... — Я просто хотел, чтобы ты знала, — он провёл пальцем по её мокрому виску, убирая прилипшую прядь. — Чтобы ты понимала. Для меня теперь есть только ты. Всё, что было до — неважно. Важно только то, что с тобой. Она закрыла глаза, чувствуя, как его рука гладит её по голове — медленно, успокаивающе. Как его дыхание постепенно выравнивается. Как ровно и сильно бьётся его сердце под её щекой.