Ты похож на ангела...

Оди открыла глаза и несколько минут просто лежала, глядя в брезентовый потолок палатки. Сквозь ткань сочился серый утренний свет — солнце ещё не поднялось, но ночь уже отступила. В палатке было прохладно, воздух пах сырой землёй и прелой тканью. Тело было тяжёлым, будто за ночь в него налили свинца. Она прислушалась к себе. Внутри, глубоко, пульсировало то самое. Чужое. Тяжёлое. Оно не болело, не мешало — просто было. Как будто в груди поселился второй пульс, тихий, но настойчивый. Если закрыть глаза и затаить дыхание, можно было почувствовать, как оно перетекает, шевелится где-то под рёбрами. Оди села. Голова чуть кружилась — знакомая уже лёгкость после глубокого сна. Она посидела минуту, глядя на свои руки, потом встала и накинула куртку. Выходя, задержалась на пороге. Ньют спал на своей койке, свернувшись на боку. Лицо бледное, на лбу выступила испарина. Оди постояла, глядя на него, потом вышла. Лазарет находился в самом глубоком отсеке бункера, куда почти не доходил шум. Там всегда пахло лекарствами, спиртом и чем-то ещё, неуловимо больничным. Тусклая лампа под потолком горела круглосуточно, выхватывая из полумрака ряды коек, заставленных ящиками с медикаментами. Ньют лежал там же, где и вчера. Бледный, с каплями пота на лбу, дышал тяжело, но ровно. Повязка на плече была свежей — Марта меняла её на рассвете. Оди села рядом на шаткую табуретку, взяла его за руку. Ладонь была тёплой, сухой. — Привет, — тихо сказала она. — Я тут. Он не ответил. Только пальцы чуть дрогнули в её ладони. — Ты только выкарабкивайся, ладно? — она погладила его костяшки большим пальцем. — Я без тебя не справлюсь. В палате было тихо. Где-то за стеной мерно капала вода — может, проржавела труба, может, подземный ручей сочился сквозь бетон. Пахло лекарствами, потом и застоявшимся воздухом. Лампа под потолком тихо гудела. Оди сидела так с час. Потом встала, наклонилась, поцеловала его в лоб — кожа была горячей, но это был просто жар, не смертельный — и ушла.

***

Следующие несколько дней тянулись одинаково. Оди просыпалась, шла в лазарет, сидела с Ньютом, потом возвращалась в свою палатку, ела без вкуса то, что давали, и снова шла в лазарет. Иногда она просто сидела и смотрела на него. Иногда разговаривала — о всякой ерунде, о погоде, о том, что Бренда скоро вернётся и устроит тут шухер. Ньют не отвечал. Только дышал, ровно и тяжело. На пятый день, ближе к вечеру, когда закатное солнце пробивалось сквозь щели в бункере узкими оранжевыми полосами, снаружи раздался шум. Громкие голоса, топот, чей-то крик. Оди выскочила из палатки и через минуту уже врезалась в Бренду. Та стояла посреди прохода, чумазая, с растрёпанными волосами, в пропылённой куртке, и орала на Хорхе, который пытался стащить с плеч тяжёлый рюкзак. — Да я тебе говорю, там всё в щепки! Мы думали, вы сдохли! — Бренда размахивала руками, не замечая никого вокруг. — Бренда. Та обернулась. Увидела Оди. Замерла на секунду, а потом сгребла её в охапку так, что рёбра хрустнули. — Живая! — выдохнула Бренда куда-то ей в плечо. Голос у неё дрогнул. — Сука, живая. — Живая, — прохрипела Оди, пытаясь отдышаться. — Отпусти, задушишь. — И задушу, заслужила. Они отстранились. Бренда оглядела её с ног до головы — цепко, быстро, как привыкла оценивать обстановку. — Бледная, худая. Кормили тебя тут вообще? — Кормили. — Не вижу. Хорхе, стоявший рядом, устало кивнул Оди и потащил рюкзаки внутрь. Бренда ещё раз оглядела подругу, хмыкнула и пошла за ним, бросив на ходу: — Вечером поговорим. Ты мне всё расскажешь.

***

Вечер опустился на бункер быстро. Солнце село за горизонт, и в проёмы перестал проникать даже слабый свет. В бункере зажгли лампы — несколько керосинок и один старый фонарь на аккумуляторах, который Винс берег для особых случаев. Оди утащила Бренду в её палатку. Та стояла в дальнем конце бункера, маленькая, тесная, пропахшая старыми тряпками и табаком. Бренда зажгла огарок свечи, воткнутый в консервную банку, и они уселись на ящики друг напротив друга. Пламя свечи колебалось, бросая на лица дрожащие тени. В палатке было тихо — только снаружи доносились приглушённые голоса и редкие шаги. — Рассказывай, — Бренда сложила руки на груди. — Что тут без нас было? Я же вижу — ты не в себе. Оди молчала долго. Смотрела на свечу, на то, как воск стекает по жестяной банке, застывая неровными подтёками. Собиралась с мыслями. А потом рассказала всё. Про нападение. Про то, как горели палатки, как свистели пули, как люди падали и не вставали. Про Терезу, которая стояла и смотрела, а потом ушла с солдатами. Про отца, который вышел из дыма и сказал: "Здравствуй, дочка". Про то, как он приставил пистолет к голове Ньюта. Про Минхо и Мартина, которых увезли. И про сон. Про дом с белыми стенами и синими ставнями, про вишнёвый сад в розовой пене, про тёплую землю под босыми ногами. Про рыжую собаку и двух котов — чёрного с белыми носочками и рыжего с белой грудкой. Про человека в дорогом костюме, от которого не спрятаться. Про щупальца, которые втекли в неё кипятком и оставили внутри что-то тяжёлое, чужое, живое. Бренда слушала молча, не перебивая. Только когда Оди закончила, она долго смотрела на неё. В глазах у неё плескалось что-то странное — смесь недоверия, ужаса и какого-то дикого интереса. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Бренда откинулась назад, упёрлась спиной в стенку палатки. Свеча дрогнула, тень метнулась по лицу. — То есть у тебя внутри теперь… это? — Да. Оно там. Тяжёлое. Иногда гудит, как провода высокого напряжения. — И что ты чувствуешь? — Когда пытаюсь его использовать — голова болит и кровь идёт. Но получается. — Использовать? — Я пробовала. Могла сдвинуть кружку. Бренда присвистнула. Звук вышел глухим, приглушённым брезентовыми стенами. — Охренеть. — Тишина. — Молчу. Просто… охренеть. Они помолчали. Где-то далеко, на самой границе слышимости, завыли шизы — тоскливо, обречённо. Бренда поёжилась. — И что думаешь делать? — спросила она тихо. — Тренироваться. Марта сказала, надо учиться это контролировать. — А Ньют знает? — Нет. И не надо ему пока. — Почему? Оди посмотрела на свои руки. В свете свечи они казались чужими — бледными, с выступающими венами. — Потому что он начнёт бояться. Контролировать каждый мой шаг. А мне нужно понять, что это, пока он восстанавливается. Бренда кивнула. Медленно, задумчиво. — Ладно. Я молчу. Но если что — я рядом. — Спасибо.

***

Марта принесла несколько пустых консервных банок и поставила их на бетонный пол в дальнем углу бункера. Место выбрали глухое — старый технический отсек, заставленный ржавыми трубами и ящиками. Сюда никто не заходил, кроме них. Здесь было сыро, пахло плесенью и металлом. С потолка капало — где-то над ними проходили старые коммуникации. Свет давала одна керосиновая лампа, которую Бренда поставила на трубу. — Давай, — сказала Марта. — Смотри на банку. Представь, что ты сжимаешь её в руке. Оди смотрела. Банка стояла метрах в трёх, тускло поблёскивая в неровном свете. Оди попыталась нащупать внутри ту тяжесть, направить её. Ничего. — Не получается. — Ещё раз, — Марта была спокойна, как скала. — Дыши ровно. Не дави, просто веди. Как воду по трубе. Оди закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Прислушалась к пульсу под рёбрами. — Может, её разозлить? — подала голос Бренда. Она сидела на ящике в углу, поджав ноги. — Ты когда злилась, у тебя банка дёргалась. Оди открыла глаза. Вспомнила. Человека в костюме. Его улыбку. Щупальца. Кипяток, втекающий в неё. Злость плеснула горячей волной. Банка дёрнулась. Чуть-чуть, но явно — сдвинулась на полсантиметра по бетону. — О! — Бренда подпрыгнула на ящике. — Работает! — Тихо, — Марта шикнула, но в глазах у неё мелькнуло удовлетворение. — Оди, ещё раз. Но не злостью, а спокойно. Ты должна контролировать это, а не оно тебя. Оди выдохнула. Снова закрыла глаза. Нащупала внутри ту тяжесть — теперь она отзывалась быстрее, будто ждала команды. Потянула её в руку. Банка покатилась. Медленно, неровно, но покатилась. Проехала полметра и остановилась, ткнувшись в ржавую трубу. Оди открыла глаза. В носу защипало, и через секунду тёплая струйка побежала по губе. Она вытерла рукавом. — Молодец, — Марта улыбнулась. — Будем тренироваться.

***

Оди сидела в лазарете, держала Ньюта за руку. Который час — она потеряла счёт. Здесь, под землёй, время текло иначе. Лампочка под потолком горела всегда одинаково тускло, и нельзя было понять — день там или ночь. Она смотрела на его лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. За все эти недели, проведенные около его койки, она изучила каждую чёрточку: тонкие морщинки у глаз, которых раньше не замечала, ямочку на подбородке, шрамик над правой бровью — откуда он у него? Она так и не спросила. Пальцы Ньюта лежали в её ладони вялые, тёплые. Она гладила большим пальцем его костяшки, уже наизусть выучив, где какая. И в который раз шептала: — Только выкарабкивайся. Слышишь? Я без тебя не справлюсь. Лампочка гудела. Где-то капала вода. И вдруг — пальцы дрогнули. Оди замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, где-то в горле. — Ньют? Его рука сжалась — слабо, едва ощутимо. Пальцы обхватили её ладонь. Оди подняла голову. Ньют смотрел на неё. Глаза мутные, спросонья, в уголках засохшая слизь. Ресницы дрожат — он явно с трудом фокусирует взгляд. Но смотрит. Прямо на неё. — Привет, — прохрипел он. У Оди перехватило дыхание. Она хотела что-то сказать, но в горле встал ком. Она только смотрела на него — живого, смотрящего, говорящего — и чувствовала, как глаза начинает жечь. — Ты… — выдохнула она. Голос сорвался. — Ты дурак. Он слабо улыбнулся. — За что сразу дурак? — За то, что убежал тогда. Она наклонилась и обняла его. Осторожно, чтобы не задеть плечо. Уткнулась лицом ему в шею, в ямочку между ключицей и подбородком. Он пах больницей и потом, но сквозь это пробивалось что-то родное, тёплое — его запах, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Рука Ньюта — здоровая — поднялась и легла ей на затылок. Пальцы зарылись в волосы. — Тише, — прошептал он. — Я здесь. — Я думала… — она не договорила. Голос сломался окончательно. — Знаю. Он гладил её по голове. Медленно, успокаивающе. Как будто это он её утешал, а не наоборот. Оди всхлипнула. Спрятала лицо глубже, чтобы он не видел слёз. — Эй, — Ньют чуть шевельнулся, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Ты чего? — Ничего. — Ага, вижу. Она шмыгнула носом и наконец отстранилась. Глаза красные, щёки мокрые, нос распух. Красавица. Ньют посмотрел на неё и улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той слабой тенью, что была раньше. Оди взяла его за руку снова. Теперь уже не просто держала — сжимала, будто боялась, что он снова провалится в сон и не вернётся. — Не уходи больше, — тихо сказала она. — Не уйду, — ответил он. И чуть сжал пальцы в ответ. — Обещаю. Они сидели так долго. Лампочка гудела. Вода капала. Где-то далеко, в другой части бункера, кто-то ходил и разговаривал.

***

Ньют поправлялся медленно. Первые дни он почти всё время спал — организм тратил все силы на восстановление. Оди сидела рядом, читала старый потрёпанный журнал, который нашла в бункере, и поглядывала на него. Когда он просыпался, она кормила его с ложки жидкой кашей, поила водой, помогала дойти до туалета. Ньют злился на свою слабость — это было видно по тому, как он сжимал челюсти, как отводил глаза, когда не мог сам встать. Но терпел. Разговаривали о разном. О том, что Фрайпан пересолил похлёбку — в этот раз особенно, есть невозможно. О том, что Минхо бы сейчас смеялся, глядя на Ньюта, который ходит как старый дед. О том, что Винс уже строит планы, как мотать отсюда, пока ПОРОК снова не нагрянул. Ньют замечал, что Оди иногда пропадает. Уходит куда-то на час-другой, возвращается уставшая, с красными глазами, иногда с едва заметными следами крови в носу — она быстро вытирала, но он видел. — Ты где была? — спросил он однажды вечером. — С Брендой, разговаривали, — ответила она, не глядя на него. Он кивнул. Не поверил, но лезть не стал. Пока. А в один из вечеров, когда она убирала миску из-под каши, он увидел на её рукаве тёмное пятно. Кровь. Засохшая уже, но видно. — Оди. — А? — Что это? Она посмотрела на рукав, потом на него. Взгляд на секунду дёрнулся, но сразу выровнялся. — Порезалась. Ящик там острый. Он долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Будь осторожнее. — Буду. Она вышла. Ньют откинулся на подушку и закрыл глаза. Под веками всё плыло — слабость ещё не отпустила. Но одна мысль билась чётко, как пульс. Врёшь. Зачем ты врёшь? --- Оди сидела в палатке у Бренды, сгорбившись на ящике из-под патронов. В левом виске пульсировала тупая боль — знакомая уже расплата за сегодняшнюю тренировку. Она прижимала к носу влажную тряпку, которую Бренда сунула ей, едва увидела кровь. Снаружи давно стемнело. Сквозь брезент пробивался только тусклый свет от дежурного костра, и в палатке было сумрачно, почти черно. Пахло старой тканью, сухими травами, которые Марта развешивала повсюду, и ещё чем-то горьковатым — то ли дымом, то ли усталостью самой Оди. Бренда сидела напротив на таком же ящике, подобрав под себя ноги, и молча смотрела на подругу. В полумраке её лица почти не было видно, только поблёскивали глаза. — Рассказывай, — тихо сказала Бренда. — Что там было? Оди убрала тряпку, посмотрела на неё. Кровь вроде остановилась. — Я видела их, — голос у Оди сел, пришлось откашляться. — Минхо и Мартина. — Как? Прямо картинку? — Да. Как будто кино включили. Мутное, обрывистое, но… это были они. Оди закрыла глаза, пытаясь удержать ускользающее воспоминание. Оно уже таяло, как сон поутру, но главное осталось. — Минхо в каком-то тёмном помещении. Стены бетонные, сырость. Живой, но… измученный. Голова опущена, весь грязный. там еще много других подростков. — А Мартин? — Тоже камера. Поменьше. Он сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Тоже прикован. Но он смотрел в одну точку, будто ждал чего-то. Оди открыла глаза и посмотрела на Бренду. В темноте палатки её лицо казалось бледным пятном. — Они живы, Бренда. Я точно знаю. Бренда молчала долго. Только слышно было, как за стеной кто-то проходит мимо, как потрескивает костёр, как далеко, на самой границе слышимости, воют шизы — тоскливо, обречённо. — И что теперь? — спросила Бренда наконец. Оди опустила взгляд на свои руки. Обычные руки, в темноте почти не видно. Но она знала, что они теперь могут чуть больше, чем просто держать ложку или сжимать палку. — Надо их вытаскивать, — тихо, но твёрдо сказала она. — Винс не разрешит. — Винс не узнает. Пока. Бренда подалась вперёд, и в сумраке стало видно её лицо — напряжённое, с собранными в тонкую линию губами. — Ты понимаешь, куда лезешь? Это не банки сдвигать. Это ПОРОК. Там охрана, там солдаты, там твой отец, в конце концов. — Понимаю. — И что Ньют тебе этого не простит? Он сейчас еле ходит, а ты собралась в пекло. Оди подняла на неё глаза. В них было что-то тяжёлое, спокойное и очень уставшее. — Простит. Если мы успеем. Бренда смотрела на неё ещё долго. Потом вздохнула, откинулась назад, упёрлась спиной в стенку палатки. — Дура ты, Оди. — Знаю. — Ладно. Я с тобой. В темноте Оди слабо улыбнулась. — Спасибо. — Не за что. Но если мы там сдохнем — я тебе этого не прощу. Оди тихо фыркнула. — Договорились. За стенами палатки снова завыли шизы. Где-то хлопнула дверь бункера. А они сидели в темноте, две сгорбленные фигуры, и молчали каждая о своём.