Ты похож на ангела...

Оди сидела на ржавом ящике в техническом отсеке, прижимая к носу влажную тряпку, и ждала, когда перестанет двоиться в глазах. Перед ней на бетонном полу валялись три пустые консервные банки. Она сдвинула их все. Одну даже смогла приподнять — на пару сантиметров, но приподнять. Ценой дикой головной боли и очередного носового кровотечения. — Ты как? — Бренда присела рядом на корточки, вглядываясь в её лицо. В полумраке подвала её глаза блестели беспокойством. — Жить буду, — ответила Оди. — Выглядишь хреново. — Спасибо, поддержала, — она грустно улыбнулась и потёрла свои уставшие глаза. Бренда хмыкнула, но с места не сдвинулась. Сидела рядом, молчала, только иногда поглядывала на банки, которые минут пятнадцать назад сдвинула. — Идти сможешь? — спросила Бренда. — Смогу, — Оди отняла тряпку от лица. Кровь вроде остановилась. Голова гудела, как трансформаторная будка, но это было терпимо. Она поднялась, пошатнулась, Бренда подхватила её под локоть и немного потянула на себя. Они вышли из отсека и побрели по тёмному коридору бункера. Где-то впереди горел свет — тусклый, жёлтый, от керосиновых ламп. Пахло сыростью и людьми. За стенами было тихо — ночь давно вступила в свои права, и даже шизы, кажется, притихли. Оди думала о том, что случилось сегодня. О том, что она увидела. Это пришло неожиданно. Посреди тренировки, когда она пыталась удержать банку в воздухе, картинка сама ворвалась в голову — резкая, яркая, почти реальная. Минхо. Он сидел в узком помещении, которое тряслось и раскачивалось. Поезд. Оди поняла это сразу — по ритмичному стуку колёс, по тому, как покачивался тусклый фонарь под потолком. Вагон был товарным, холодным, с решётками на маленьких окнах под самым потолком. Вдоль стен — нары в три яруса, и на каждом — люди. Подростки. Измождённые, грязные, с пустыми глазами. Минхо сидел на нижних нарах, прислонившись спиной к холодной стене. Руки скованы за спиной, голова опущена, но она видела — он жив. Дышит. Иногда поднимает голову и смотрит куда-то в одну точку, будто ждёт. А ещё она видела охрану. Двое солдат в конце вагона, у двери. Они переговаривались, курили, и один из них посмотрел на часы. Наручные, со светящимся циферблатом. Оди успела заметить время — половина четвёртого. А потом картинка схлопнулась, и она открыла глаза в подвале, с кровью из носа и бешено колотящимся сердцем. — Смена караула, — прошептала она тогда. — Что? — не поняла Бренда. — Охрана сменяется по часам. Я видела. Теперь, шагая по коридору к своей палатке, Оди прокручивала это в голове снова и снова. Поезд. Решётки. Минхо. Мартина она не увидела — может, был в другом вагоне, может, не успела. Но Минхо был там. Живой. Она найдёт способ его вытащить. — Оди, — Бренда тронула её за плечо, вырывая из мыслей. — Ты меня слышишь? — А? Что? — Я говорю, ты как до палатки дойдёшь? Мне к Хорхе надо, он просил зайти. — Дойду. — Точно? — Точно. Бренда посмотрела на неё с сомнением, но кивнула и свернула в другой коридор. Оди пошла дальше одна. У входа в свою палатку она остановилась. Сквозь брезент пробивался свет — тусклый, дрожащий. Значит, Ньют не спал. Она вошла. Он сидел на своей койке, прислонившись спиной к стене. Бледный, осунувшийся, но уже не тот полуживой комок, которым был неделю назад. Рука всё ещё на перевязи, но он уже мог сидеть и даже понемногу ходить. При её появлении он поднял голову. Взгляд у него был тяжёлый. — Где ты была? — спросил он без предисловий. — С Брендой, — ответила Оди автоматически, снимая куртку. — Врёшь. Она замерла. Куртка застыла в руках. — Что? — Ты врёшь, — повторил Ньют. Голос спокойный, но в нём звенело что-то такое, от чего у Оди внутри всё сжалось. — Каждый вечер одно и то же. «С Брендой». А потом ты приходишь убитая, с красными глазами и в кровяных разводах на рукаве. Думаешь, я слепой? Оди молчала. Куртка выскользнула из рук и упала на пол. — Оди, — Ньют подался вперёд, и лицо его исказилось — то ли от боли в плече, то ли от боли другой, которую не забинтуешь. — Что происходит? Я имею право знать. — Ты ещё не оклемался, — тихо сказала она. — Тебе нельзя волноваться. — А ты не решай за меня, что мне можно, а что нельзя! — Он почти крикнул, но сдержался. Сжал челюсти, перевёл дыхание. — Я уже неделю смотрю, как ты таешь на глазах. Ты почти не спишь, почти не ешь. А когда ешь — смотришь в одну точку. Я не знаю, что с тобой, но это сводит меня с ума. Он замолчал. Откинулся назад, прикрыл глаза. Грудь тяжело вздымалась — даже этот разговор отнимал у него силы. Оди стояла посреди палатки и смотрела на него. На его бледное лицо, на тени под глазами, на перевязанное плечо. И вдруг поняла, что больше не может молчать. — У меня есть сила, — сказала она тихо. Ньют открыл глаза. — Что? — Сила. — Оди села на свою койку напротив него, упёрлась локтями в колени. — После того сна, когда тот человек… когда он в меня что-то впустил. Во мне теперь это живёт. Я могу двигать предметы. Видеть то, что далеко. Слышать, если захочу. Это как мышца — если тренировать, становится сильнее. Ньют смотрел на неё. Молча. Долго. — Поэтому у тебя кровь? — спросил он наконец. — Да. Если перестараться — идёт носом. И голова болит. — И давно? — С того дня, как ты очнулся. Он закрыл глаза. Выдохнул. Потом открыл снова и посмотрел на неё — и во взгляде его было что-то такое, от чего у Оди защемило сердце. Не злость. Не обида. Боль. — Ты всё это время… одна? — спросил он глухо. — Тренировалась одна, мучилась одна, боялась одна? А я просто лежал и ничего не знал? — Ты был ранен. — И что? — Ньют… — И что?! — Он снова подался вперёд, забыв про плечо, и скривился от боли, но не остановился. — Я здесь, Оди! Я рядом! Даже с простреленным плечом я лучше буду рядом с тобой, чем ты будешь одна мучиться в каком-то подвале! Она смотрела на него — на его злые, отчаянные глаза, на то, как дрожат его губы, как сжимаются кулаки. И внутри, под рёбрами, зашевелилось то самое — тяжёлое, чужое. Но сейчас оно казалось не таким чужим. Потому что рядом был он. — Я боялась, — прошептала она. — Боялась, что ты испугаешься. Что будешь смотреть на меня по-другому. — Дура, — выдохнул Ньют. — Самая настоящая дура. Он протянул здоровую руку и схватил её за запястье. Пальцы сжались крепко — может, слишком крепко, но она не возражала. — Слушай меня, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Мне плевать, что там у тебя внутри. Плевать, откуда это взялось. Ты — это ты. И я никуда не денусь. Поняла? — Поняла, — прошептала она. — Хорошо. Он притянул её к себе — насколько позволяло раненое плечо — и поцеловал. Коротко. Твёрдо. В уголок губ. — Больше никаких тайн, — сказал он, отстраняясь. — Ясно? — Хорошо— Она уткнулась носом ему в здоровое плечо и закрыла глаза. И впервые за долгое время внутри стало почти спокойно. Утром их разбудил грохот. Кто-то колотил в металлическую перегородку палатки — настойчиво, громко, без церемоний. — Подъём! — раздался голос Бренды. — Есть новости! Вылазьте, сонные тетери! Оди села на койке, спросонья ничего не соображая. Рядом заворочался Ньют, зашипел от боли в плече, но тоже сел. — Что случилось? — крикнула Оди. — Выходите, говорю! Уменя есть новости! Через минуту они уже сидели в общем отсеке бункера, где Бренда расхаживала взад-вперёд, как тигр в клетке. Рядом на ящике сидел Хорхе — мрачный, сосредоточенный. У стены, прислонившись спиной к бетону, стоял Винс — руки скрещены на груди, взгляд тяжёлый, оценивающий. Он всегда так смотрел — будто просчитывал варианты, даже когда просто слушал. Томас сидел на корточках у входа, бледный после ранения, но уже собранный. Фрайпан пристроился рядом с ним, машинально накручивал на палец болтающуюся нитку на куртке и хмурился. — Давай ещё раз, — сказал Винс, не меняя позы. — Что у нас есть? Бренда остановилась и упёрла руки в бока. — Хорхе подтвердил. Раз в месяц, иногда в полтора, через старую ветку идёт состав с пленными. Откуда-то с юга, куда-то на север. В ПОРОК. — Откуда информация? — Винс прищурился. Хорхе поднял на него тяжёлый взгляд. — Я не всегда был таким безобидным, командир. Возил грузы. В том числе для них. Видел пару таких составов. Охрана — человек двадцать, не меньше. Вагоны специальные, решётки, замки кодовые. Всё серьёзно. — Двадцать человек, — протянул Фрайпан и присвистнул. — Против нас? Нас же можно по пальцам пересчитать. — Поэтому будем думать, а не ныть, — отрезал Винс. Он перевёл взгляд на Оди. — Ты говорила, у тебя есть способность. Видела кого-то? Оди кивнула. — Минхо. Он в поезде. Я уверена. Томас поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то живое — надежда, которую он, кажется, боялся впускать. — Точно он? — Точно. — Чёрт, — выдохнул Томас и провёл рукой по лицу. — Чёрт. Значит, живой. — Пока живой, — жёстко сказал Винс. — Но если не будем шевелиться — долго не протянет. Ты, — он кивнул на Хорхе, — говорил про место для засады? — Старый мост, — Хорхе развернул на ящике карту, ткнул пальцем. — Здесь. Ветка идёт через ущелье, скорость состава минимальная. Если залечь заранее — можно попробовать. — А если провалимся? — подал голос Фрайпан. — Если они нас заметят раньше? — Тогда мы все там ляжем, — спокойно ответил Винс. — Поэтому план должен быть железным. Он обвёл взглядом сидящих. Томаса, который уже распрямил плечи. Фрайпана, который перестал теребить нитку и смотрел на карту. Хорхе с его кривой усмешкой. Бренду, которая вся подалась вперёд, готовая рваться в бой. И Оди с Ньютом — тех, из-за кого, по сути, вся эта затея и имела смысл. — Значит, так, — сказал Винс. — Бренда, ты добываешь точное расписание. Хорхе, прорабатываешь маршрут до моста и обратно. Томас, Фрайпан — по оружию. Пересчитайте всё, что у нас есть, и доложите. — Он помолчал. — Выдвигаемся через четыре дня. Если кто хочет остаться — скажите сейчас. Никто не шелохнулся. Винс усмехнулся — одними уголками губ. — Тогда готовьтесь. Вечером встречаемся снова, с конкретными цифрами. Он развернулся и вышел, оставляя остальных в тяжёлой, но уже не такой безнадёжной тишине. Ночью, когда все уснули, Оди сидела в своей палатке и смотрела в темноту. Ньют спал рядом — дыхание ровное, глубокое. Во сне лицо у него становилось спокойным, почти беззащитным. Она протянула руку, коснулась его щеки. Тёплый. И в этот момент внутри, под рёбрами, что-то шевельнулось. Не так, как обычно. Сильнее. Глубже. Будто огромный зверь потянулся во сне. Оди замерла. Прислушалась. Сущность пульсировала. Медленно, тяжело. И вместе с этой пульсацией в голову хлынули картинки — обрывки, вспышки, чужие воспоминания. Белый коридор. Лампы дневного света. Люди в халатах. Она сама — маленькая, лет пяти, сидит на кушетке, и к вискам её приставлены какие-то датчики. — Концентрация выше ожидаемой, — говорит чей-то голос. — Она идеальный реципиент. — Начинайте внедрение, — отвечает другой. Знакомый. Страшно знакомый. Картинка сменилась. Та же девочка, постарше. Лет десять. Она лежит в капсуле, заполненной мутной жидкостью, и глаза её открыты, но не видят. В них плещется пустота. — Образец стабилен. Можно переходить к следующей фазе. — Нет. Пусть подрастёт. Сенситив должен созреть. Снова смена кадра. Подросток. Пятнадцать лет. Она стоит перед зеркалом в своей комнате, и за спиной у неё — смутные тени. Они шевелятся, тянутся к ней, но она не оборачивается. Смотрит только на своё отражение. — Ты особенная, — шепчет отражение её голосом. — Ты нужна им. Ты нужна мне. Оди распахнула глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Всё тело было мокрым от пота. Рядом тихо посапывал Ньют, не подозревая, что сейчас с ней происходило. Она смотрела в темноту и чувствовала, как под рёбрами пульсирует то самое. Тяжёлое. Чужое. Живое. Оно не было чужим. Оно было её частью всегда. Они не вселили его в неё. Они просто разбудили то, что спало внутри всю её жизнь. Оди закрыла глаза и прижалась к Ньюту. Спрятала лицо у него на плече, вдыхая его запах, слушая его сердце. — Я справлюсь, — прошептала она в темноту. — Я должна. Сущность под рёбрами пульсировала в ответ. Согласно.