Ты похож на ангела...

Убежище располагалось на окраине города, в том месте, где руины постепенно переходили в пустыню, а пустыня — в ничто. Это был старый складской комплекс, обнесённый колючей проволокой в три ряда, с бетонными блоками, выставленными по периметру. С первого взгляда становилось понятно: здесь знают, что такое война. И здесь умеют выживать. Машины въехали через распахнутые ворота, и Оди, сидевшая на заднем сиденье между Брендой и Фрайпаном, с трудом разлепила глаза. Голова всё ещё гудела, но сознание вернулось окончательно где-то полчаса назад, когда они отъехали от стены. Теперь она смотрела на серые бетонные коробки, на людей в форме, снующих между ними. Внутри, под рёбрами, было тихо. Слишком тихо. Дианон не отзывался. Она чувствовала его — где-то глубоко, свернувшегося, притихшего, — но до него нельзя было достучаться. Та штука, та антенна, она сделала своё дело. Не убила, не вырвала — просто заставила замолчать. — Выходим, — Один из солдат открыл двер, выбрался из первой машины и огляделся, будто проверял, всё ли на месте. Оди толкнула дверцу, и ноги, коснувшись земли, едва её удержали. Бренда подхватила под локоть. — Ты как? — Нормально, — соврала Оди. Голова кружилась, но она справлялась. Она сделала шаг, другой. И вдруг, подняв глаза, увидела его. Ньют стоял у ворот, и он был здесь. Живой. Целый. Он смотрел на неё так, будто не верил своим глазам. А потом рванул к ней — быстрее, чем позволяло его всё ещё не до конца зажившее плечо, — и обнял так крепко, что у неё перехватило дыхание. — Ты жива, — выдохнул он куда-то ей в макушку. Голос дрожал. — Жива. Оди уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя, как колотится его сердце. Вдохнула знакомый запах — пыль, пот, что-то своё, родное. Руки обхватили его за талию, прижимаясь в ответ. — Все хорошо, — прошептала она. Он не отпускал её долго. Слишком долго для посторонних глаз, но никто из своих даже не улыбнулся. Бренда отвернулась, делая вид, что разглядывает ворота. Томас смотрел куда-то в сторону, только сжимал и разжимал кулаки. Фрайпан перекинулся с Хорхе парой слов и ушёл вглубь базы. Он выдохнул, коротко кивнул и наконец отпустил. Но руку взял и не выпускал. — Идите внутрь, — сказал кто-то из солдат, стоявших у входа. Они двинулись к зданию. Оди шла, опираясь на Ньюта, и чувствовала на себе взгляды. Бойцы в форме, стоящие по периметру, провожали их настороженными глазами. Кто-то переговаривался вполголоса, кто-то просто смотрел. И вдруг один из них шагнул вперёд. Оди даже не поняла сначала, почему остановилась. Просто ноги перестали слушаться, будто налились свинцом. Сердце, которое только что билось ровно в такт с Ньютом, вдруг сорвалось в бешеный галоп, заколотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Боец стоял в трёх метрах от неё. Он был в полной экипировке — куртка, разгрузка, автомат на ремне. И на лице — маска. Не простая, а та самая, которую Оди уже видела: прозрачный пластик на всё лицо, до самого подбородка, с трубкой, уходящей к небольшому баллону за спиной. Респиратор. Противогаз. Весь в грязи, в разводах, будто его владелец только что вернулся из самого пекла. Сквозь мутный пластик почти ничего не было видно — только смутные очертания лица, блеск глаз. Она чувствовала, как Ньют рядом что-то говорит, как Бренда трогает её за локоть, но звуки доносились будто сквозь толщу воды. Глухие. Далёкие. Ненастоящие. Боец медленно поднял руки. Пальцы нащупали застёжки на затылке. Щелчок. Ещё один. Маска отделилась от лица с тихим шипением выпускаемого воздуха. Стекло, заляпанное грязью, отошло в сторону. Русые волосы, выгоревшие на солнце, прилипли ко лбу. Острые скулы, твёрдая линия подбородка, шрам над левой бровью — от качелей в парке, когда ему было семь. И глаза. Те самые глаза, в которые она смотрелась в детстве, стоя перед зеркалом. Те самые глаза, которые провожали её в тот страшный день, когда военные ворвались в их дом. Она не могла дышать. Воздух закончился. Его не было. Только этот взгляд, только это лицо, только это имя, которое вырвалось из самой глубины, из того места, где хранилось всё — всё, что она потеряла, всё, что оплакивала, всё, что считала навсегда ушедшим. — Галли...— выдохнула она. Голос вышел чужим — тонким, дрожащим, почти детским. Она не узнала себя. Она вообще ничего не узнавала вокруг. Только его. Только его лицо. Один шаг. Второй. Она видела, как дрожат его губы. Как блестят глаза. Как он сжимает маску в руке так, что пластик хрустит. Как его плечи поднимаются и опускаются от слишком частого дыхания. — Оди... И это имя, сказанное его голосом — хриплым, срывающимся, таким родным, таким невозможным, — пробило в ней всё. Она рванула. Ноги подкосились, но она даже не заметила. Она летела к нему, не чувствуя земли, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме этого лица, которое становилось всё ближе, ближе, ближе. Она врезалась в него. Ударилась грудью, плечом, лицом — куда угодно, лишь бы коснуться. И почувствовала, как его руки сомкнулись вокруг неё. Крепко. Так крепко, что затрещали рёбра. Так крепко, будто он пытался вжать её в себя, сделать частью себя, чтобы больше никогда не потерять. — Ты жив, — Завыла она, голос сорвался, превратился в один сплошной, бесконечный всхлип. — Ты жив, ты жив, ты жив... — Жив, — ответил он, и она почувствовала, как его голос вибрирует у неё в волосах, как его плечи вздрагивают, как по её щекам текут его слёзы — горячие, солёные, смешиваясь с её собственными. — Прости, что не нашёл тебя раньше. Я искал. Я везде искал, Оди. Я думал, что ты... — Молчи! — она подняла на него лицо — мокрое, распухшее, некрасивое, — и зажала ему рот рукой, ладонью, дрожащей, грязной, в царапинах. — Молчи, Галли. Ты здесь. Ты здесь, ты живой, и я тебя нашла. Или ты меня нашёл. Не важно. Ты здесь. Он смотрел на неё, и в его глазах было столько боли, столько любви, столько лет разлуки, что Оди снова захлебнулась слезами. Он убрал её руку от своего лица и прижался губами к её лбу — долго, сильно, будто ставил печать. — Ты выросла, — прошептал он. Голос сел, хрипел, но в нём было столько тепла, что она задрожала. — А ты поседел, — всхлипнула она, касаясь его виска, где в русых волосах серебрилась седина. — Война, — он усмехнулся, но усмешка вышла дрожащей. — Я искал тебя. Каждый день. Каждую ночь. Я не знал, живёшь ли ты. Я думал, что ты там, в городе, когда всё рухнуло. Я искал тебя среди мёртвых. Я... — голос его оборвался, и она почувствовала, как его тело содрогается от беззвучных рыданий. Они стояли так, обнявшись, посреди двора, и никто их не торопил. Даже солдаты, привыкшие к дисциплине, отводили глаза. Потому что в этом мире, где всё было разрушено, где не осталось ничего, кроме пепла и боли, такие моменты стоили дороже любого приказа. Потому что смотреть на это было невозможно — слишком много боли, слишком много света. Ньют стоял в стороне. Он смотрел, как Оди обнимает незнакомого парня. Как плачет. Как улыбается сквозь слёзы. Как дрожит всем телом, прижимаясь к нему, будто боится, что он исчезнет. Внутри всё сжалось. Заныло. Заскребло кошкой где-то под рёбрами. Он заставил себя не двигаться. Не лезть. Это её брат. Её семья. Та, которую она потеряла и так отчаянно искала. Он не имел права. Ни на что. Но когда он перевёл взгляд на лицо этого парня, когда всмотрелся в него повнимательнее, что-то кольнуло внутри. Остро. Болезненно. Смутное, как воспоминание из другой жизни. Из той, что была до пустыни, до Оди, до всего, что стало его миром. Галли. Имя всплыло из глубины, и вместе с ним — картинки. Лабиринт. Стены. Гриверы. Лица. Он видел этого парня там. Точно видел. Галли был в Глейде. Он был одним из тех, кто не хотел идти в Лабиринт. Кто хотел остаться. Кто верил, что безопаснее — сидеть за стенами и ждать, чем лезть в неизвестность. Ньют помнил его. Он помнил, все что он сделал. Галли, отстранившись от Оди, поднял голову. Посмотрел на него. И в этом взгляде Ньют прочитал всё. То же узнавание. Ту же память. Галли знал, кто он. Знал, что они были в одном месте, в одно время, в одном аду. Знал, что Ньют был там, когда это случилось. Что Ньют видел Чака мёртвым. В глазах Галли не было злости. Не было ненависти. Только боль. Только память о том, что никогда не забыть. О том, как гнев и отчаяние сделали его убийцей. О том, как он потерял себя в тот день. Ньют смотрел на него, и в груди разрывалось что-то тяжёлое, давно похороненное. Он хотел что-то сказать. Что угодно. «Я не виню тебя». «Я знаю, что ты не хотел». «Чак... он бы простил». Но слова застряли в горле, превратились в колючий ком, который невозможно было проглотить. Они просто смотрели друг на друга. Два человека, которых война сделала теми, кем они стали. Два человека, которые не могли забыть. И в этом взгляде было всё. Понимание. Принятие. И общая, на двоих, память о том, что никогда не забыть. Оди, отстранившись от брата, вытирала лицо рукавом. Она заметила этот обмен взглядами — краем глаза, мельком, сквозь всё ещё стоящие в глазах слёзы. Видела, как Ньют напрягся. Как побелели его костяшки на сжатых кулаках. Как Галли смотрел на него с каким-то странным выражением — не злость, не вина, что-то более тяжёлое. Но в голове у неё всё ещё шумело. В груди колотилось сердце. В ушах звенело от счастья, от облегчения, от того, что три года разлуки наконец-то закончились. Она не придала этому значения. Подумает об этом потом. Когда перестанет плакать. Когда сможет дышать. — Ты с ними? — спросила она, кивая на базу. Голос всё ещё дрожал, но она старалась говорить ровно. — С сопротивлением? — Да, — Галли кивнул, отводя взгляд от Ньюта. Его лицо снова стало серьёзным, но в глазах всё ещё плескалось то тепло, которое она так хорошо помнила. — Уже почти два года. А ты... ты как здесь оказалась? — Долгая история, — она вздохнула, чувствуя, как усталость снова наваливается. — Но есть кое-что, что тебе нужно знать. Про родителей. Галли напрягся. В одно мгновение. Она видела, как его плечи стали жёстче, как сжались кулаки, как лицо окаменело. Только глаза остались живыми — и в них плескалась такая боль, что Оди снова захотелось плакать. — Я знаю, — сказал он тихо. Голос его стал глухим, будто из-под земли. — Они работают на ПОРОК. Я узнал ещё год назад. — Откуда? — Увидел. Случайно. На задании. — Он помолчал, сжал челюсти так, что желваки заходили. — Они были в главном корпусе, в белых халатах. Живые. — Он замолчал на секунду, и Оди видела, как он борется с собой. — Живые и работают на тех, кто уничтожил наш дом. На тех, кто забрал у нас всё. Оди смотрела на него, и в груди снова заныла пустота — там, где сейчас молчал Дианон. — Я не знала, — сказала она. — До недавнего времени. Отец сам пришёл. В лагерь. Когда ПОРОК напал. — И что он сказал? — голос Галли был напряжён до предела, будто каждая мышца его тела натянулась, как струна. — Сказал, что я нужна им. Что я — часть какого-то эксперимента. Что они ждали, когда я созрею. — Мы сделаем твсе возможное, чтобы ты была в безопасности — он аккуратно взял ее за плече. — Нам нужно внутрь, — сказала она, отстраняясь и вытирая мокрые щёки. — Ты говорил, есть кто-то, кто может помочь. Галли кивнул. — Есть. Но он не делает ничего просто так. Оди обернулась к Ньюту. Он стоял там же, где она его оставила, и смотрел на неё. В его глазах не было ревности. Только тихая, спокойная радость за неё. И что-то ещё — что-то, чего она не могла разобрать. Тень. Воспоминание. Боль, которую он прятал. — Ты как? — спросила она, подходя. — Всё хорошо, — он взял её за руку. Пальцы были тёплыми, крепкими. — Правда. Она сжала его ладонь и повернулась к брату. Галли посмотрел на их переплетённые руки, потом снова на Ньюта. И в этом взгляде снова мелькнуло что-то — но теперь это было не только сожаление. Ещё что-то. Принятие. Одобрение. Или надежда. — Идём, — сказал он и двинулся к главному зданию. Коридор кончился неожиданно. Оди моргнула, выходя из полумрака на открытую площадку, и на секунду замерла. Внизу, в широком бетонном приямке, кто-то устроил сад. Не чахлые кустики, не жалкие попытки вырастить хоть что-то в этой выжженной земле — настоящий сад. Розы. Красные, густые, они росли плотными кустами, и их цвет казался невозможным в этом сером, пропахшем порохом мире. Лепестки тяжело клонились к земле, влажные после полива, и от них тянуло чем-то забытым, домашним. Вокруг, на корточках и ящиках, расположились солдаты. Кто-то жарил мясо в разрезанной бочке — огонь весело потрескивал, выхватывая из темноты усталые лица. Другие чинили респираторы, разложив детали на коленях, переговариваясь вполголоса. Здесь не было казарменной строгости — было что-то почти мирное, живое. — Оди, — позвал Галли, не оборачиваясь. — Ты как? — Нормально, — ответила она, и голос снова дрогнул. — Врёшь, — он обернулся, и на его лице мелькнула улыбка — та самая, из детства, немного кривоватая, но тёплая. — Ты всегда так врала. Когда была маленькой. Говорила «нормально», а сама плакала в подушку. — Это было один раз, — возразила она, чувствуя, как слёзы снова подступают. — Сто, — он усмехнулся. — Я считал. Ньют, шедший рядом, сжал её руку сильнее. Она посмотрела на него, и он улыбнулся — той своей улыбкой, от которой у неё всегда теплело внутри.