Ты похож на ангела...

Прошло всего несколько минут с того момента, как в комнате для совещаний повисла та самая тишина, но Томас, чувствуя, что напряжение не спадает, а только нарастает, принял решение пойти на крышу — туда, куда Ньют выбежал, хлопнув дверью. Повернувшись к Оди, которая всё ещё сидела, уронив голову на руки, он тихо сказал, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем было на самом деле: — Я схожу поговорю с ним. А ты иди спать. Позже я переведу его в комнату, всё будет хорошо. Оди, подняв голову и посмотрев на него уставшими, покрасневшими глазами, кивнула, хотя внутри неё всё сопротивлялось желанию пойти следом за Ньютом. Она понимала, что Томас прав — сейчас им обоим нужно немного остыть, — и, поднявшись со стула, медленно вышла из комнаты, оставляя мужчин разбираться с тем, что она не могла исправить. Томас поднялся на крышу по той самой ржавой винтовой лестнице, которая скрипела под каждым его шагом. Толкнув тяжёлую металлическую дверь, он вышел под открытое небо. Ночь уже полностью вступила в свои права, и тысячи звёзд, холодных, далёких, равнодушных, рассыпались над пустыней, освещая её призрачным серебристым светом. Ньют сидел на самом краю крыши, свесив ноги с бетонного выступа, и смотрел вверх, не отрываясь от звёзд, будто искал в них ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Томас подошёл ближе, но не стал садиться сразу, остановившись в паре метров, чтобы не спугнуть, не нарушить эту хрупкую тишину. — Прости, — вдруг сказал Ньют, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от неба. — За всё, что было. За то, что накричал. За то, что сорвался. Ты не заслужил. — Да ладно, — начал было Томас, делая шаг вперёд, но Ньют, словно не слыша его, продолжал говорить, и голос его звучал глухо, будто обращённый к самому себе. Он медленно, почти неосознанно, стянул рукав своей кофты, обнажая ту самую руку, которая когда-то была ранена. От зажившей, казалось бы, раны теперь расходилась тонкая, едва заметная в полумраке, но от того не менее страшная паутинка чёрных вен — они тянулись от плеча вниз, к локтю, и выглядели так же, как у тех, кого вирус уже начал пожирать изнутри. Томас замер, не в силах пошевелиться, потому что увиденное ударило его сильнее, чем любой кулак. Только спустя несколько долгих секунд, когда горло перестало сдавливать спазмом, он выдохнул: — Почему ты никому не сказал? Ньют, по-прежнему не глядя на него, продолжал смотреть на звёзды, и его голос, когда он заговорил, был спокойным — слишком спокойным, будто он уже давно принял то, от чего у любого другого волосы встали бы дыбом. — Пообещай мне, — сказал он, игнорируя вопрос, будто не слышал его вовсе. — Когда меня не станет... ты присмотришь за Оди. Не дашь ей сломаться. Пообещай. Томас, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этих слов, от этого спокойного голоса, от этой чёрной паутинки, которая медленно, но верно пожирала его друга, отмахнулся, будто отгонял назойливую муху. Присев рядом с Ньютом на холодный бетонный выступ, он положил руку ему на плечо и сказал, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало: — Прекрати. Всё будет хорошо. Я еще детей ваших буду няньчить, понял? Не смей сдаваться. Ньют молчал — недолго, всего несколько ударов сердца, — а потом, наконец оторвав взгляд от звёзд и посмотрев на Томаса, произнёс тихо, но настойчиво: — Ты не рассказывай Оди про то, что я заражён. Про это. — он кивнул на свое плече — Пусть не знает. Хорошо? Томас открыл рот, чтобы что-то возразить, но Ньют, не давая ему и слова вставить, продолжил, и в его голосе впервые за весь разговор проскользнула мольба: — Ей хватает, не нужно добавлять к ещё и это. Пусть пока живёт без этого страха. Прошу тебя. Томас вздохнул глубоко, будто набираясь воздуха перед прыжком в ледяную воду, и кивнул — неохотно, тяжело, но кивнул, понимая, что спорить с Ньютом сейчас бесполезно, потому что тот уже всё решил. Поднявшись на ноги, он сказал только: — Ладно. Иди спать. Я пока подумаю. Он развернулся и ушёл, оставляя Ньюта одного со звёздами и тишиной.

***

Когда Ньют спустился с крыши и тихо, стараясь не шуметь, вошёл в комнату, которую им выделили, он увидел Оди — она лежала на узкой койке, свернувшись калачиком, и спала, не дождавшись его, утомлённая пережитым за день. Её дыхание было ровным и глубоким, лицо — спокойным, и только брови чуть-чуть сдвинулись во сне, будто даже в царстве Морфея её не отпускали тревоги. Ньют подошёл к ней, осторожно, чтобы не разбудить, присел на край койки и, протянув здоровую руку, начал гладить её по голове — медленно, нежно, водя пальцами по мягким русым волосам, которые рассыпались по подушке. Он смотрел на неё долгим, скучающим взглядом, в котором не было отчаяния — только тихая, глубокая грусть и принятие того, что уже нельзя изменить. Он уже смирился со своей судьбой, принял её, как принимают неизбежный закат или смену времён года, и единственное, о чём он жалел, — это о времени, которого у них оставалось так мало. — Всё будет хорошо, — прошептал он, наклоняясь и целуя её в макушку, чувствуя знакомый запах её волос, который теперь, возможно, запоминал в последний раз. — Я обещаю, что ты будешь в безопасности. Он выпрямился, ещё несколько секунд смотрел на её спокойное спящее лицо, а потом, сделав над собой усилие, перешёл на вторую кровать, стоявшую у противоположной стены. Он лёг на неё, стараясь держаться как можно дальше — не потому, что ему этого не хотелось, а потому, что он боялся, боялся случайно заразить её, передать то, что уже начало пожирать его изнутри. Он лёг на спину, уставившись в тёмный потолок, и прислушивался к её ровному дыханию, которое доносилось с другой стороны комнаты. Он думал о том, сколько ещё таких ночей у них осталось — и не находил ответа.