Это все осень

Гриф Его шепот — это магия какая-то. Никогда бы не подумал, что от этого меня может так накрыть, я был, словно пьяный, и хоть сейчас сбросил это наваждение с себя, все равно ощущаются внутренние отголоски того, что я под чарами. Мне впервые захотелось зайти и с этой стороны вопроса. Ранее у меня таких желаний не возникало, более того, я был остро категоричен, касательно данного действа. Типа из оперы — я гей, трахаю мужиков, но меня — нельзя. Да и кому? Те, кто предлагают переспать незнакомому мужику на вписке обычно… Ну… В явном алкогольном состоянии нестояния, когда бухла уже столько в организме, что становится похуй вообще на все. И хорошо, если он под конец не отрубится или не блеванет. А Лед он… Он изначально другой, такой колоссально отличающийся, как исключение из правил. Он был в адеквате, и это уже неоспоримый плюс, но и, естественно, его опыт исключать нельзя, он во всем ощущается, в каждом движении. Так странно просто довериться на самом деле… Я не трясусь над своей задницей, но и доверять ее не пойми кому не хочу. А его я уже… знаю? Не особо подходящее слово. Ну и ладно. Разбираю диван, второй раз после покупки. В первый — просто проверял все ли нормально работает. Зачем вообще купил раздвижной — непонятно, но хорошо, что так, пригодилось. Лед помогает застелить. Смотреть на него при этом вообще не могу: внутри все скручивается от его взгляда — и это я даже глаз не поднимал, просто чувствую. Ну и взгляд, он же может управлять чужим разумом, подчинять своей воле, и ему для этого ничего делать не надо, даже говорить, просто вот так смотреть. Когда мы заканчиваем, успеваю лишь шагнуть в его сторону, как он, бросившись, словно хищный зверь, валит на диван, нависая, — расставив руки по бокам от головы, а меж ног, уперев колено, — и смотрит в глаза. Я сейчас двинусь. Совершенно серьезно заявляю, что он колдун, а я в его власти. — Точно? — спрашивает Лед. Да ты шутишь? Я че, девка малолетняя? И вообще я тебе готов не только зад свой подставить, а вообще дать руку на хрен отломить. Он понимает ответ по глазам и целует, и это кардинально отличается от того, что было ранее. В этот раз все более… Я даже не знаю, как это назвать. Так ярко, дико, подавляюще-голодно. Нет, ты не Лед, ты Леопард. Он ощутимо прикусывает нижнюю губу. Ну точно. Я в постели со зверем, который может меня сожрать, а я этому радуюсь и спешу навстречу. «Все, я уехала. Целую. Твоя крыша». Он очень резво меня переворачивает. Ну и силища! Я так-то не маленький ни хуя и вешу не как кот. А дальше начинается пытка — он прикусывает и целует мою спину. А я, бля, выть хочу от ощущений. Меня разрывает от коктейля разнообразных чувств: тут и легкая боль, и сладость, и желание… Не уверен, что доживу до рассвета, но и похуй. Это все слишком прекрасно, чтобы это останавливать. Я никогда себе не позволял подобного в отношении своих партнёров, ибо не хотел. Но воспринимать это на себе, оказывается, так чарующе, так правильно, идеально. Главное, реально не спятить. А то представляю, как меня привезут в психушку, в карте так и напишут: «Повредился рассудком из-за животного полового акта». С меня сдергивают штаны и кусают за ягодицу. Все, уже вообще думать не могу и представлять мягкие стены со смирительной рубашкой тоже. Он подкладывает под меня подушку, отчего зад оказывается приподнят. Ужасно открыто для меня. Пиздец полный. Пока он отстраняется, лежу с закрытыми глазами и пытаюсь расслабиться. Все же элемент волнения во мне присутствует. И поза эта блядская, а-ля еби не хочу, и вообще сам факт, что пошел на это. Он возвращается, нависая сверху, едва касаясь моего тела своим, и шепчет на ухо: — Расслабься, — Лед засасывает мочку уха. Бля, он гипнотизер. Тело, словно кобра по велению заклинателя, выполняет приказ. Мысли испаряются, и во мне остается только безудержное желание и гуляющий по внутренностям шепот. Он отстраняется, чтобы через пару секунд прикусить за загривок, дотрагиваясь до меня там. Знаю, что это вообще еще очень далеко не то, но прям прошибает, словно в меня молния ударила и прошила разрядом все тело. Беззвучно открываю рот, хватая воздух. — Не сдерживай себя больше, — следует новый приказ его волшебным шепотом и в меня проникает палец. Из груди вырывается тихий стон и от осознания того, что именно сейчас происходит, и от необычных ощущений. Мне не к месту становится весело и хочется заржать, просто от того, как он там внутри елозит пальцем. Но поцелуи-укусы, что перебираются с уха на шею, отвлекают. Когда он находит простату, у меня даже перед глазами темнеет от разряда в двести двадцать вольт, я, хрипло вскрикнув, выгибаюсь навстречу, и в меня сразу же проникает второй. Если бы я был более вменяемым сейчас, то охарактеризовал этот звук, что выдал, как убийство какого-нибудь мелкого хищника из отряда кошачьих стрелой из лука, что проткнула легкие. Но мне не до этого всего, ибо он разводит во мне пальцы, и я выдаю новый перл — всхлип. Нет, Гриф, ты ни хуя не Грифон, ты чупакабра какая-то. Третий палец и, пиздец, он решил меня контузить, — он решил станцевать пальцами на моей простате какие-то дикие танцы. Меня от этого всего лихорадит, и я бессвязно выпускаю из себя гласные, но хрипящие. Че я все время так хриплю? Курить, что ли, пора бросать? Нет, ни хуя. Двигаюсь ему навстречу, но он вынимает из меня пальцы. Зараза ты! Пытаюсь сообщить ему, как сильно этим недоволен, но из меня снова выходит всхлип. Лед звонко шлепает меня по ягодице, но почти неощутимо, я же от этого действия чуток прихожу в себя и слегка сжимаюсь. Он пропадает, а я валяюсь и тяжело дышу. Давай быстрее уже! Мне что, тебя умолять надо?! На мою шею опускаются его ногти, и, словно граблями, проводит ими вниз до самой задницы. Выгибаюсь, пародирую лодочку, теряя на этот раз, ясный, как чисто небо, «ох». Лед приподнимает мои бедра, придерживая, и начинает заходить внутрь. Замираю, пытаясь понять нравится мне это или нет. Необычно и неболезненно, это сто процентов. Он проникает в меня полностью. — Блядь! — твою ж мать, как это охуенно. Меня всего прям распирает и от этого плющит, словно принял что-то незаконное. Он снова проходит по моей спине ногтями, и я выдаю все ту же реакцию: выгибаюсь, только в этот раз опираюсь на локти. Он вцепляется в мое бедро, словно клещами, и делает медленный толчок. Да сука ты! — Лед, — говорю серьезно. — Я тебя сейчас убью! Выеби уже нормально! — Не командуй мне тут, — подкрепляет свои слова новым шлепком, отчего его член, кажется, начинает чувствоваться еще более отчетливо, и я улыбаюсь… Чего?! Лицо меня не слушается! Оно зажило своей жизнью, впрочем, как и все остальное тело. Это сговор! Лед начинает входить, быстро наращивая темп, а мне уже похуй, что я при этом весь обстонался, как сучка. Он наклоняется ближе, не прекращая при этом быстро входить в меня, опаляет ухо дыханием и шепчет: — Громче. Блядь, кажется, это был инфаркт! По крайней мере, где-то в районе сердца ощутимо екнуло. Он запускает под меня руку, обхватывая член и переходит на более резкие толчки. Я прогибаю спину, с радостью встречая его звериный напор. Наша кожа шлепает, но так похуй, все равно все заглушаю стонами. Завтра весь дом будет знать, как мне сегодня было заебись. Но именно в данную минуту это кажется абсолютно неважным. Просто не останавливайся, оттрахай так, чтобы я имя свое забыл. Мне так охуенно сейчас, просто пиздец! Чувствовать его в себе — это просто нечто. Он чувствует, что я приближаюсь, и сжимает основание моего члена. А я удивляюсь, как вообще дошел до этого момента и не кончил там, около шкафа, лишь от его шепота. — Рано. Зверюга! Лед начинает двигаться с новой, доселе незнакомой мне, скоростью, а член так и не отпускает. Я щас внутрь, блядь, кончать начну, изверг! Ему поебать и меня, и мои грезы об оргазме, он продолжает и продолжает, а у меня шарики за ролики уже заехали. Это прекрасно, но я уже все, совсем! Я уже даже зрение потерял, перед глазами искры скачут, словно головой ударился. А тело, оно уже и вовсе не мое, ни хуя не слушается. Через сотню лет или минуту он надавливает обеими руками на позвоночник, и я рушусь на диван грудью, локти просто разъехались. С опозданием до меня доходит, что раз руки были на спине, то член мой на свободе. — Сейчас, — звучит новый приказ. Я снова туплю, но тело уже запускает реакцию. Последнее, что ощущаю, как он задирает мою задницу еще выше, втрахиваясь как безумный, и тепло от приблизившегося к спине тела. Меня срывает. Отдаленно понимаю, что кричу, но ничего не могу с собой поделать. Меня словно размотало по шоссе на колесах миллиарда машин. Я умер сейчас от этого кайфа. Меня разорвало на триллионы осколков, и теперь эти клочки меня вопят в эйфории. Где я? Кто я? Что я? Я ни хуя не понимаю. Я словно плыву в космосе. Когда резко в меня возвращается жизнь, слепну от лампочки на потолке, тело такое ватное, двигаться вообще не хочется, не можется — я бы даже так это назвал. У меня каждая клеточка поет о том, как ей сейчас хорошо. Оказывается, что лежу, и меня отодвинули от испачканного места, а Лед сидит. Как он может вообще?! Он замечает, что я снова на этой планете, проводит ногтями по моей ноге, ощущается это даже нежно, и улыбается по-доброму. И я ему улыбаюсь. Пиздец. У меня лицо сломалось. — Ты такой охуенно-дикий, — сообщаю ему и понимаю, как же сильно хочу пить. — Ага, я в курсе. Пришлось понежничать, первый раз же у тебя. Воды принести? Все, лицо заработало, и улыбки как не бывало. — Сам встану. Он подает руку, и я медленно поднимаюсь, хватаясь за нее. Вроде тело живо. Лед притягивает меня к себе и целует в губы, но без языка. Ох. Эх. — Не люблю эту позу. Целоваться неудобно. Провожу рукой по его волосам, что приятно проходят сквозь пальцы, лаская их, он выглядит таким довольным, как сытый хищник. Не представляю, что со мной будет, когда ему не надо будет сдерживаться… — Теперь вообще не представляю, как можно в этой позиции целоваться… Но без твоих губ так долго, непривычно. Чушь какая-то, розовая причем. Я превращаюсь в единорога. — Если долго мучиться, что-нибудь получится, — хохотнув, он подмигивает и поднимается с дивана. Уже стоя, тянет меня вверх за руку, все еще зажатую в его. Я словно Лунтик, так и хочется сказать: «Я родился!», когда оказываюсь на ногах. Лед сдергивает простынь и, передав мне, уходит на балкон, а я иду относить вещь в стиралку и на кухню — пить. Когда присоединяюсь к нему, он уже выкурил половину и я, закурив, прижимаюсь к нему. Мне нравится ощущать его тепло, особенно сейчас. Я хоть и не показываю, но в данный момент, внутри, я какой-то ранимый и хочется… сам не пойму чего, объятий, может… — Дождь кончился… — говорит задумчиво, и я смотрю за окно. И правда… Вздыхаю. Ясно. Он приобнимает меня и это ощущается так тепло, так хорошо. Докурив и выкинув бычок в пепельницу, спрашивает: — Пошли спать? Я приятно удивлен, хотя вообще не понимаю, почему мне так хочется, чтобы он остался. Уголок губ дергается вверх, но я быстро прячу это, сильно затягиваясь. — Пошли, — отправляю свой бычок к его и, оторвавшись от него, иду в комнату, менять простынь. Лед помогает постелить, после чего я выключаю свет, и мы заваливаемся на диван. Он придвигает меня к себе, обнимая. Это странно. Непривычно. Его рука спускается ниже и остается на моем животе, он оставляет поцелуй на моем виске и, хоть я и начал переживать, что не смогу уснуть с кем-то в постели, меня моментально вырубает. *** Будит меня песня Линкин Парка, играющая откуда-то с пола. — Да чтоб тебя… — раздается на ухо сонное и приятное, и я открываю глаза. Лед, зевнув, отправляется за телефоном, а я с удивлением отмечаю, что правая рука теплая и я, впервые за столько лет, проспал кучу времени. За окном светло уже, явно не рассвет. — Слушаю, — отвечает Лед и рушится спиной обратно, прямо на подушку, и я, преисполненный благодарностью за сладкий сон, обнимаю его поперек живота и утыкаясь носом в ребра. — Ты где? — спрашивают в трубке. — В пизде. Чижик, какого хрена? — Врёшь, как дышишь, тебя в пизду ссаным веником не затолкаешь. Все норм? Переживает явно. — Ты че няньку-то включил? Выбрось, тебе не идет. — Да иди ты. Яиц домой купи, судя по язвительности у тебя все отлично. — Было, пока ты не позвонил. Чё нашло-то? — Так ноябрь же, бдю, вдруг тебя в этом году раньше, ищи потом по помойкам. — Спасибо, — говорит Лед совершенно другим голосом, тихо и как-то грустно. — Давай, нормально все. Он отключается, а я понимаю, что его хуевые дни проходят хлеще моего. Каждый справляется, как может. — Не знал, что сон с кем-то в одной постели так помогает, — говорю прямо ему в ребро. — В чем помогает? — он кладет руку на голову, начиная поглаживать. Я тебя своими колючками даже почесать могу. — Сначала скажи сколько времени? — Десять ровно. — Я проспал часов девять. Чистый ахуй. Последний раз такое было… Даже не помню в каком году. Обычно за ночь раза три-четыре просыпаюсь. — Рука? Угукаю и целую ребро. Кайф-то какой. — Рад помочь. Он задумывается, а у меня в голове приятная пустота. Хорошо так. Я сейчас, такое ощущение, что зачирикаю. — На случай, если до конца месяца встретиться не выйдет… Я в декабре сексом не занимаюсь. Вообще. Считай, пост. — Появляйся, когда захочешь. И с сексом, конечно, предпочтительнее, но и без него можно. Я отстраняюсь, счастливо потягиваясь, и вижу, что он удивленно вскинул брови. Удивился, но молчит. — Лед, — серьезно говорю, смотря в его глаза. — Я тебя не под венец зову. Ничего не предлагаю. Я человек и ничто человеческое мне не чуждо, даже общение. Я же не игрушка из секс-шопа, со мной можно разговаривать и необязательно каждый раз трахаться. Так-то у меня раньше больше перерывы были и ничего, смотри, живой даже. — У меня меньше. Ты не единственный, с кем я занимаюсь сексом. — Какой ненасытный, — улыбаюсь. — И че? Хочешь, медальку подарю? Свою именную не дам, но в магазе есть шоколадная. Он проводит большим пальцем по моим губам, и я врубаюсь, что снова это сделал, но обдумать мое охуевшее лицо, продавшееся этому хищнику, не успеваю, меня целуют. Хорошо так, приятно. Я уже, оказывается, привык, что мы постоянно целуемся и когда этого не делаем, как-то все иначе, словно неполно. — Воспользуюсь ванной? — спрашивает, когда отстраняется. — Да че ты спрашиваешь-то все время?! Ты тут делай, че хочешь. Обои только не обдирай и кури на балконе, а все остальное на твое усмотрение. — Окей, в следующий раз приду со своей когтеточкой, — чмокает еще раз и сваливает, на ходу прихватив джинсы. — Я побуду за нее, — чуть громче говорю вслед. Ну, а че? Мне понравилось. Встав, убираю постель, натягиваю спортивки и иду ставить чайник, потом на балкон, но торможу в коридоре. Лед влажный после душа и в джинсах уже, спрашивает озадаченно: — У тебя расчёски нет, да? А меня чет так прет, что подхожу ближе, резко наклоняюсь и провожу языком от пояса джинсов вверх до пупка, слизывая каплю воды. Выпрямившись, снова улыбаюсь. Да не могу я, блядь, перестать! — В шкафчике. Гребешок, ток помой, он лежит там лет так пятьдесят. — Спасибо, — тоже улыбается и уходит. И я иду. Какой он принципиальный… Уперся со своими спасибками, да я же и так по нему вижу, мне слов не нужно. На балконе прохладно, окно на ночь так и осталось приоткрытым. Меня передергивает, но все равно закуриваю. Лед приходит на третьей затяжке и обнимает сзади, утыкаясь в затылок. — Нашел? — Да. Больше не похож на бродячую собаку в колтунах. — Не заметил подобного сходства. Нужно что-нибудь? Есть? Пить? Минет? Настроение у меня где-то над облаками, вот и выходят всякие странности. Он коротко смеется, пуская смех от моего затылка и по позвоночнику вниз. — А можно комбо? Но сначала покурить. Он отпускает меня, достав сигарету, даю ему огня и задумчиво спрашиваю: — А ты можешь есть и пить, когда тебе отсасывают? Я только курить мог и то, потому что не особо клево было. — Пиво как-то пил, а вот с едой это совсем уж изврат. Я вообще перед и во время секса стараюсь не есть. Не могу развидеть теперь, как он завтракает, пока я ему приятно делаю. Мотаю головой и, докурив, провожу пальцами по его груди, после чего иду на кухню. Где теряюсь, не зная че приготовить. Но, взяв себя в руки, что-то совсем я сегодня странный, завариваю черный чай с малиной и жарю омлет. Лед приходит уже в майке. Эх, панцирь свой надел, хуй полюбуешься. Разложив еду по тарелкам, его ставлю к кружке на доску и передаю ему. — Спасибо. Вздыхаю. Он, похоже, без этого не может. Свою кружку ставлю на пол, а тарелку на колени. Он меня целует и принимается за еду. — А почему у тебя стола нет? — Когда первый раз набухался то, придя домой, рухнул на стол, он уже старый был, еле держался, меня не выдержал. Разбуженный отец, конечно, прилетел сюда, у виска покрутил, но вот после этого мы новый так и не купили. Привык так есть. После того как ремонт сделал, даже не подумал, что нужно. Думаешь надо? — Если тебе не нужен, на хрена? Мне просто любопытно было. Ну так я раньше тут никого и не кормил… — Если и покупать, то ток маленький, низкий. Явно не эту здоровенную махину, что у всех стоит, неудобно будет. Все, теперь хочу сюда столик: деревянный, квадратный. — Не у всех. У нас складной. Типа, если гости — разложить. Один хрен гости у нас не едят. А на двоих и в сложенном норм. — Гости, это которые для удовольствия? — уточняю я. — Гости, это которые все, кто в дом приходит. Гриф, ты какого обо мне мнения? Я ж не все, что шевелится, ебу. — Хуй тебя знает. Ты же не говорил. Просто думаю один ли я такой, которого после оргазма пожрать тянет или нет. — Нет. Но, поверь, у меня дома ты есть не будешь. И не потому, что я жадина. Если только что-то с собой принесешь. — Охуенно. Уже представил, как пру к тебе контейнеры с едой. Как бабулька, спешащая к внуку в больницу. Он хихикает, а я закидываю в рот омлет, серьезно, жрать охота. Ночью даже и мысли о еде не было, так он меня затрахал, а вот сейчас ощущаю бездну в желудке. — Хорошо, если что, я закажу тебе пиццу. Мы быстро заканчиваем завтрак, и я скидываю посуду в мойку. — Ну че? — спрашиваю, поворачиваясь к нему и делая шаг вперед. — Отсосать или тебе от омлета тяжело? Он ржет. Прямо в голосину. Звонко так. Приоткрыв рот и сверкая на меня белыми зубами. Все еще посмеиваясь, притягивает за талию к себе и целует. Целоваться со смеющимся странно, самому при этом хочется. — Ты сама милота, в курсе? — у меня брови на лоб убегают. — Вообще, мне домой надо, работа ждёт. — Ага. Ну ты заходи, если че. Теперь уже я быстро целую его. Чет мало как-то. Еще хочется. — Обязательно. У него глаза такие шальные, веселые, словно лед появился не на спокойной воде, а на волнах. Ты сам-то видел, как это притягательно? Провожаю его на выход, ловя короткий поцелуй-прощание. И он уходит, а я кошусь на рулоны обоев. Ждите меня, дорогие, сегодня я весь ваш.