Это все осень

Гриф Иду с работы, ступая тяжелыми ботинками по хрустящему льду на лужах. Это нормально, даже сейчас о нем думать? Мы так и не виделись с того дня, я, помня, что у него ДР и свое обещание, написал короткое сообщение на следующий день, получив такое же короткое «спасибо» и на этом все. Навязываться, когда у него хуевые дни, просто права не имею, поэтому жду, когда он хоть как-то объявится, ну или, что скорее всего, января… Я не из-за секса, я вообще не совсем понимаю, что происходит, но просто хочется знать, что он в норме. Это же не симпатия, да? Не тому подобная муть? Я просто чисто по-человечески. Ну и что, что он приятный и с ним кайфово, это же ничего не значит. Я просто никогда так людей не воспринимал и теперь удивляюсь. Сегодня вот тоже его хуевый день — первое декабря. Даже надеяться смысла нет. Ладно, у него Чижик рядом, поможет. Он не один. Со мной раньше батя был, когда еще жив был, с ним было легче, мы резались в дурака, сидя на полу в комнате, тогда еще ковер там лежал. Впередиидущие люди как-то странно себя ведут, словно обходя препятствия. Вот девчонка на ходулях даже через дорогу перескакала в неположенном для этого месте. Причина становится ясна через пару метров, когда спины впередиидущих редеют — по дороге, прямо в мою сторону идут четыре человека с огромными черными мешками. Все бы ничего, но трое из них явно без официального места жительства, а четвертый, возглавляющий всю эту веселую процессию… Ох… Лед. Он выглядит иначе — волосы собраны в хвост, шарф до носа намотан, куртка другая, такая... как кофта с белой теплой подкладкой, и вид у него изможденный. Подойдя ближе, даже мешки под глазами замечаю. Совсем ему хуево, вижу. — Здрасте, дядь Борь, — говорю бомжу в красной шапке с дыркой, что частенько ошивается у магазина, я ему сигареты покупаю иногда. И уже мягче: — Привет, Лед. Я не спрашиваю, что происходит и что мы делаем. Именно мы, потому что встаю рядом и перехватываю край его мешка, чтобы легче было, он оказывается тяжелым. Мне так похуй на самом деле, даже если мы от трупов идем избавляться. — Привет, Гриф. Спасибо. Ну чё застыли? Шевелим булками. Дружной гурьбой идем дальше, заворачивая в закуток между магазином и торцом дома, тут оказывается сбитая из досок лавка и еще пять уличных жителей. Ясно, у нас бомж-пати. Сгружаем мешки к лавочке и Лед говорит, обращаясь к мадам: — Зин, давай, как обычно, на шмотки. Любимка-то твой где шляется? Не помер? Одна из ближних, махнув рукой, кривится. — Да какой там, пережрал вчера, приползет позже. Мадам тянется к одному из мешков, но Лед на нее цыкает. — Куда грязными лапами! Достает из ближайшего мешка пару бутылок воды и несколько кусков мыла. Я даже не думаю сейчас, просто пытаюсь его понять. Хуевый день, бомжи, где связь?! — Моем резче. Орава, похватав принадлежности, отходит в сторонку производить омывательные процедуры, а Лед достает плиту и газовый баллон, ставя на скамейку. Ну, я угадал, у нас вечерина. Дальше следует огромная серая кастрюля, явно откуда-то из девяностых. Мы же не будем джинсы варить? Я, если че, в такой дубак раздеваться отказываюсь. Лед вытаскивает из кастрюли обернутые фольгой контейнеры, убирая их обратно, а кастрюлю ставит на плиту. — Борь, иди, в магаз сгоняй. Жень, дуй с ним, один не упрет. И только попробуйте мне опять слинять! Мужики кивают, и Лед дает им пятихатку, после чего те ретируются. Зина уже с чистыми руками начинает рыться в мешке, собирая рядом с собой своих собратьев. От них слышатся разговорчики и мелкие споры. А Лед, повернувшись ко мне, дает антисептик, что выудил из кармана, и говорит: — Если есть вопросы, задавай. На автомате обрабатываю руки. И пожимаю плечами. Раз мы тут, значит, это нужно тебе. Какая, по сути, разница?! Я в любом случае уходить не собираюсь, какая бы причина ни была. Да и ничего плохого мы явно не делаем, так что… — Чем помочь? — Давай на еду тогда. Перчаток нет? Достаю из кармана. У меня всегда с собой, когда на улице холодно, только не ношу ни хуя, но все равно таскаю. — Один контейнер в руки, — кивает на мешок, из которого достал кастрюлю. — Вилки там же. Снова киваю. Окей, че. Потихоньку ко мне начинают подходить, и я фиксирую внешку перед тем, как выдать. А то знаю их. Вот тип со смешной раздвоенной бородой и без двух передних зубов — решил попытать удачи и подходил ко мне аж три раза. Хуй там, дядя, сказали по одному, значит, по одному. Возвращаются Боря с Женей, приперев кучу воды, и Лед переливает ее в кастрюлю, закидывая следом сахар и заварку. Все очень организованно, почти мини-рынок. Я раздаю еду, Зина — куртки зимние, подругайка ее с блекло-рыжими волосами — шапки и носки, а Лед, когда вода нагрелась, разливает половником по пластиковым стаканчикам горячий чай, передавая людям, выстроившимся в очередь. С одними он здоровается, с другими перекидывается парой-тройкой слов, видно, что не первый раз этим всем занимается. Я понимаю, что люди могут просто так решить и начать заниматься благотворительностью, но явно не будут это делать в один из своих плохих дней, из чего следует вывод, что есть какая-то связь, но лезть с этим к нему не буду. Не мое это дело и душу ему насильно раскрывать не собираюсь. Захочет, сам расскажет, не захочет, значит, не узнаю. Уже минут сорок спустя, когда поток лиц бомжатской наружности спадает, Лед обращается ко мне: — Гриф, много там осталось лотков? Заглядываю в мешок, быстро проглядывая содержимое. — Восемь. — Раздай тем, кто добавки хочет. Зин, чё там со шмотками? Передо мной тут же появляется тот самый мужик с раздвоенной бородой, беззубо мне улыбаясь. Да на, на! Зина машет парой пустых пакетов. — Себя-то не обделила? — А как же! Она улыбается и, подняв с земли пуховик, довольно его обнимает. Как мало нам нужно для счастья… Кому-то куртка потеплее, кому-то рука теплая, что обнимает. Удивляюсь своей мысли, не задумывался раньше, что мне такое необходимо. Это типа я хочу быть с кем-то в отношениях? Да не, ну на хуй, хуйня какая-то. Я же не умею, да и не знаю, как это. Пока дораздаю оставшиеся контейнеры, Лед упаковывает плиту, газовый баллон и кастрюлю обратно в пакет и говорит: — Им денег дай, все пропьют, а так хоть согреются. Холодно уже… один хер, половина продаст и на бутылки обменяет. Киваю. Ну да, логично все. Не знал, что у нас их столько, бомжей, в смысле. Так вроде идешь по городу, и они не попадаются, я вот ток дядь Борю и видел, он вообще там все время торчал, у того магазина. Мама говорила, что у него несчастье какое-то случилось, вот я ему и помогаю по мелочи. Мелкий был — конфеты с фруктами таскал, а щас то сиги, то спички, то десять рублей. — Я зимой стараюсь пару раз в месяц, по возможности, пожрать им принести. Не бог весть что, но хоть что-то. Ну и вот шмотки раз в год… Бредово, да? — Не. Ты же им, надеюсь, не сам готовишь? Говорил, что у вас дома еда несъедобная. — Ну, вообще-то она не отравлена, иначе я б и сам не дожил. Но, ты прав, не сам. Женщине одной плачу, она готовит. Ты торопишься? — Да нет… В душ бы только сходить и вещи постирать, ну да ладно, это подождет. — Я картину закончил, обещал ж тебе показать. Могу сейчас. Я и забыл про это. — Давай. Он берет пакет, и мы выходим из закутка. Выбрасываю перчатки в ближайшую урну. Пох, они дешевые, рублей сто стоят, завтра новые куплю. Все же я пиздец как хочу в душ, у меня даже локти начинают чесаться из-за той ауры, где я сейчас был. Вроде ничего такого, никого не трогал, но все равно, да и после работы же… А вещи… Сменить бы все. Я вообще люблю чистое и стираюсь постоянно, а тут ну прям просится. Короче, не выдерживаю! — Я все же домой зайду, ладно? Дашь адрес? — Помыться? — звучит с пониманием. — Мне по первости тоже противно было. — Не знаю. Вроде нет… Непонятно. Он называет адрес, и мы расходимся. Мытье проходит быстро: и мое, и ботинок. Переодевшись в черные джинсы, понимаю, что второй куртки на такую погоду нет, и приходится идти в толстовке и кожанке. Ну и ладно, тут недалеко. Его подъезд отличается пиздецом на стенах, кажется, тут красочно и с матами переписали «Войну и мир», еще и с иллюстрациями. Поднимаюсь на третий этаж и звоню в один из звонков у светлой деревянной двери. Открывает мне абсолютно домашний Лед в черных, легких, на вид скользящих, как шелк, штанах, потрогать хочу, в темно-синей футболке и босиком. Волосы у него влажные, тоже мылся. Он улыбается, но не так ярко, как обычно, а с грустинкой. — Заходи. Тапки, если надо, вон бери. Да не, не надо, не люблю их. Разувшись в тамбуре, прохожу в квартиру и первое, что вижу, это дверь со стеклянными вставками, за которыми капли дождя и ночной город. — Охуенно, — тихо говорю и, сделав шаг вперед, разглядываю ближе, понимая, что это не дверь, а рисунок на обоях, обитый деревянными плинтусами. Красотень. Лед похуистично пожимает плечами и ведет по коридору, по дороге скидываю куртку на крючок. Тут все очень просто: разложенный диван, твердые подлокотники которого уставлены пустыми кружками, смазкой и огромной упаковкой презиков, стол с компом, планшетом и веселым светильником — обезьяна с лампочкой. Большое компьютерное кресло, явно удобное. Наверное, на нем трахаться было бы кайфово. В половину стены висят часы со стеклянными перьями. Около стола на полках какие-то книжки с кучей цветных закладок, корешки заломанные, видно частое использование. Тут есть шкаф, по типу моего, с зеркалом на двери, и рогатая напольная полка, увешанная его цацками, браслетиками всякими да ремешками. Лед ведет меня в уголок Пикассо, тут узкий заляпанный краской шкафчик и трехногий мольберт с картиной, завешенной белой простыней. Лед скидывает простынь и моим глазам открывается… Открываюсь… я. Необычно. Краски еще такие насыщенные, маслянистые. Я-рисованный устремляю взгляд широко открытых, словно светящихся глаз, вверх, открытая шея, кадык, — как настоящий, к слову, — и на всего «меня» капает дождь, я даже звук его слышу, но это фантазийные глюки. Вроде «я» и не делаю тут ничего такого, а все равно ощущается как-то интимно… — Красиво, — тихо говорю, не переставая разглядывать крупное полотно. — Ты классно пишешь картины. Реалистично так. — Это хобби, — говорит он рядом со мной. — Рисую, когда накатывает. Хочешь, подарю? — А тебе? Или ты не для себя? — На самом деле ни для кого. Это мой способ выплеснуть эмоции. Я тебя и так помню, надо будет, ещё нарисую. Вообще, я людей уже лет пять не рисовал… Последнее выходит как-то задумчиво и я, оторвав взгляд от картины, поворачиваюсь, рука так и тянется заправить прядь волос с лица, но ей никто не разрешает. — Если хочешь, подари. Мне она нравится, и точно рисовать уже не научусь, да и я бы себя так не увидел… Если уж и рисовать людей, то только его. — Я вообще не так хотел, в голове была более пошлая картинка. Но вот так вот вышло… Забирай, раз нравится, на ней лак уже высох. Он отходит и стягивает с руки черную резинку, которую я даже умудрился не заметить, собирает волосы в хвост, оголяя ухо с паучком. Я пялюсь, как завороженный, сам это понимаю, но попыток прекратить не предпринимаю. Это вот как у людей, типа бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода, и как готовят на открытой кухне повара-профи из ресторана, а у меня же это — дождь, вечернее небо со следами заходящего солнца и теперь вот Лед. — Чая хочешь? А я и чай хочу, и уходить не хочу. Я бы, наверное, согласился сейчас выпить даже крысиный яд или бензин, лишь бы побыть еще немного в его обществе, лишь бы смотреть в холодные глаза, единственное, очень бы хотел убрать этот налет некой, неизвестной мне, печали. Киваю, и он ведет меня по коридору, мы проходим мимо двери с табличкой: «Кабинет психологической разгрузки», что как я понимаю — туалет. Около кухни ощущается запах табака, а пройдя внутрь, вижу Чижика, смачно делающего затяжку, он сидит на угловом диване, закинув ноги в веселых носках с изображением женских сисек на табуретку, перед ним на складном столике еле помещается ноутбук. За ним висит небольшая картина, на которой два ежика в тумане курят косяки. Тут чисто и, если не считать дыма, то все очень прилично, ремонт не свежий, но хороший. Не люблю курить в помещении, на свежем воздухе все же лучше, как-то легче и приятнее. Лед подходит к столешнице и, нажав на кнопку прозрачного электрического чайника, в котором тут же загорается подсветка, бурчит: — Чиж, блядь, включай вытяжку, задолбал. Лед включает ее сам, и мерное гудение наполняет кухню. Чижик отрывается от ноута, выпрямляясь, выставляя на обозрение слегка помятую футболку и семейки со стикерами, изображающими различные эмоции. Он замечает меня, как-то неверяще и шумно выпуская при этом дым, и удивленно спрашивает: — Толян? Да ладно?! Нет, блядь, не я! У тебя глюки от сидения в облаке дыма. Я мираж. У-у-у. А вообще… То, что я тут, уже говорит о моей ориентации или еще нет? Хмм… — Здорово, Чиж. Легкие еще не съебались? Лед выдвигает ногой из-под стола табуретку, на которую и плюхаюсь, а сам остается подпирать столешницу и ждать, пока вскипит вода для чая. Валера переводит вопрошающий взгляд на своего… Кого? Сожителя? Друга? Соседа? На человека, живущего с ним через стенку! Лед пожимает плечами и поясняет: — Просто помогал мне питомцев кормить. Забавно… Так бомжей еще никто не называл. — И… О, Чиж, ты в корень смотришь. — И все, — перебивает его Лед, показывая, что разговор окончен. Не знаю, удивился я или нет. Наверное, все же нет. Хотя, если бы он и рассказал ему, даже если бы после этого прознал весь завод и улица, я бы не злился. Да я, кажется, и не могу на него. Чижик хмыкает, но, никак это не прокомментировав, возвращается дымить и пялиться в экран. Когда Лед уже заваривает чай в разные кружки, Валера захлопывает ноут, бычкуя сигарету и, поднимаясь, говорит: — Прошу извинить, дела, дела, сами понимаете. Да, ебать, какие все тут вежливые! Чувствую себя плебеем каким-то. Я бы сказал просто, что-нибудь типа «я сваливаю» или «не скучай, смотри футбол», как в песенке. Лед молча пропускает Чижика и тот сваливает, а передо мной, на стол, опускаются кружки. — Есть печенье. Вроде даже свежее, но это не точно. — Да не, не надо. Я не ем. Только крекеры с колбасой, но очень редко. Лед садится на место Чижика. — Он не расскажет, не переживай. Киваю. Я на самом деле больше не переживаю. Хуй знает почему, но после того, как сосед меня спалил, стало даже легче. Столько лет скрывал, думал, что пизда будет, когда люди узнают, и вот испытал облегчение. Нелогично, хотя с другой стороны… Люди же не могут долго скрывать, это начинает их тяготить, и даже если они не признаются в этом себе, все равно потом ощущают это, такой внутренний подъем. Но и кричать об этом на улице я не собираюсь. — Ты зови, если помощь нужна будет, — говорю, возвращаясь к теме бомжей и их кормления, и отпиваю горячий чай. Не люблю пить пакетированный и приятно удивляет, что и тут чай заварной. — Очень давно мне один нищий спас жизнь, — Лед задумчиво касается шрамов на своей руке. И это так… Вот явно он этого сам не заметил. Зато я вижу. Даже страшно предполагать, что случилось тогда, и я не буду этого делать. Все равно своими мыслями не доберусь до истины. — Его я так и не смог отблагодарить. Понимающе киваю. Теперь ясен стимул к благотворительности. Не может помочь одному, поможет куче других. Это его способ сказать «спасибо». Хотя, если посмотреть с другой стороны, я имею в виду этих людей, они же сами виноваты, что пришли к этой жизни. Они просто опустили руки и решили, что так проще, им не нужно думать о работе, о завтрашнем дне и о ремонте в квартире. Но я этого никогда не пойму, даже потеряв все нужно что-то делать, куда-то идти. Хотя… Я же недалеко от них ушел. Смотрю на свою руку, и пальцы на ней слегка подрагивают, замерзла. Грею их о кружку, прислоняя то одной стороной, то другой. Я ведь тоже опустил руки, научился жить с этим и сейчас, как и последние годы, занимаюсь только ремонтом. А что будет дальше? Что будет, когда я его закончу? Ведь осталось совсем немного. Останется только работа, тишина и пустота. А что делать и как быть — вопрос без ответа. Я просто не знаю. Мне нравится небо и дождь, но че я с этим могу сделать? Рисовать не умею, а… Бля, почему мне это раньше в голову не приходило?! — Хочу стать фотографом! — с воодушевлением сообщаю я, выдергивая его из задумчивости. — Хочешь — стань. Уголок губ трогает улыбка, и в этот раз я ее не сдерживаю. Мне даже легче стало, словно парю. — О, а у меня, знаешь, че есть?! Пошли. Лед подхватывает табуретку, что раньше держала ноги Чижа, и уносится в комнату, следую за ним. Он меня заинтересовал, такой он… Как дождь — захотел и ливанул на город, хотя до этого лишь моросил. Лед, запрыгнув на табуретку, начинает копаться на шкафу. От того, что он поднял руки, его футболка задралась, слегка оголив кожу. Смотрю на открывшееся и безумно хочу дотронуться губами, но не позволяю себе такой вольности. — Подержи, — звучит сверху, отвлекая от навязчивых мыслей. Он начинает подавать мне скрученные холсты. Открыв первый, вижу дождливый город, этакая серость с проблесками света. На втором тоже город, но ночной. А дальше уже не могу смотреть, потому что меня методично заваливают. Стою, как ишак с баулами, и просто пытаюсь эту всю кучу не уронить. Наконец Лед добирается до того, что искал, я не вижу, что это, но он спускает находку на пол и, вернувшись на табуретку, начинает меня разгружать. Когда я свободен от его холстов, он уходит из комнаты. На полу стоит пыльный старый твердый чемодан, и я, тоже пыльный, отряхиваюсь. Возвращается Лед и влажной тряпкой стирает приличный слой пыли с коробки. — Мне подарил… Неважно. Но я этим точно никогда не воспользуюсь, стоит уже семь лет тут. Продать жалко было, а так хоть жизнь получит. Он открывает чемодан, щелкая замочками, заклёпки такие, и теперь вижу содержимое: крупная камера с пленкой, я таких не видел в реале, только в кино. В детстве у нас был такой мелкий фотоаппарат, а у Сани — Полароид. Также в чемодане имеется коробка, которую Лед тоже открывает, но я ни хуя не понимаю, просто набор чего-то с чем-то. Внутри проскальзывают какие-то неуловимые догадки, но они так и продолжают ускользать от меня. Присаживаюсь рядом, но более близкий обзор, все равно не помогает. — А это что? — Проявитель. Не спрашивай даже, понятия не имею, как пользоваться и как собрать. В инете по-любому инфа есть. Там ещё жидкости какие-то для проявления, но, возможно, у них истек срок годности. Я не знаю, есть ли у таких вещей срок, но докупишь, если что. Он должен снимать под старину, вроде как это модно у фотографов. — Спасибо, — говорю благодарно и тихо. Не сдержавшись, на мгновение касаюсь губами его руки, рядом с рукавом футболки. Лед неосознанно вздрагивает, отшатываясь от контакта, и с извинением на лице улыбается. Да ладно, я понял — в хуевый день не трогать. — Прости. — Тебе не за что. Мне вот можно извиниться за то, что полез, но сам это как-то на инстинктах сотворил, так что… — Давай картину тебе упакую, а то испортишь, погода — отстой. Киваю, и, пока он уходит кутать картину, отправляясь при этом из комнаты, остаюсь сидеть на полу, закрыв чемодан, пялюсь на синие жалюзи, что прикрывают верхнюю половину окна, за стеклом просто все бело-серое… Цвет грусти. Я впадаю в некий транс, где нет мыслей. Когда рядом со мной останавливается Лед с упакованной в картонку картиной, говорю, все так же не отрывая взгляд от окна: — Некоторые вещи сложно принять, и кажется, что ситуация безвыходная, а потом ты учишься с этим жить. Через какое-то время приходит мысль, что все нормально, только ни хуя… Психолог мне говорил, что нужно выслушать призрака из прошлого и отпустить, но я не могу. А ведь пока не отпустишь что-то, ты словно остаешься на одном месте, пожираемый своими же демонами. Только преодолев себя, можно двинуться дальше и прийти к чему-то лучшему. Нас окружают разные люди, кому-то мы дороги, кому-то плевать на нас, есть и мрази, что могут попытаться тебя сломать, главное, научиться видеть разницу и отделять одних от других. Как собака… К одному она ластится, напрашиваясь, чтобы за ухом почесали, на другого рыкнет, третьему штанину оторвет, а может и вообще проигнорировать. Боковым зрением вижу, как Лед садится на край дивана и задумчиво трет запястья. А я вот именно сейчас понял, что пора отпустить свое прошлое. Раньше не мог, злился. Видно, время пришло. За окном начинает темнеть все сильнее, уже уходит с неба белый цвет, оставляя лишь серость. — Не со всеми призраками можно поговорить, и не с каждым демоном договориться. Я отпустил… Это все осень. Она всегда их приводит. — Осень красива по-своему. Вода омывает город, дождь прекрасен. У меня тоже жизнь изменилась осенью, и я знаю, что у нас все совершенно по-разному… Может, попробовать раскрасить ее? Как солнце, что выглядывает после дождя… Я замолкаю, и тишину комнаты разрывает звонок его смартфона. — Привет, сестрёнка, — отвечает он так по-доброму, ласково. Поворачиваюсь к нему, смотрю, как он слушает сестру. Не слышу, что она говорит, но Лед начинает бледнеть, и я поднимаюсь с пола. — Ты рассказала? — сухо спрашивает он. А я, предчувствуя какой-то пиздец, просто жду. Ощущение такое, словно мне вот-вот сообщат, что за мной вышли на охоту и придется сейчас сорваться в бегство по всему миру. Он, не дослушав ее, роняет телефон на пол и зависает с невидящим взором. Смартфон орет женским голосом: — Джеки? Джеки! Она не знает адреса! Джеки, ты в порядке? Я ничего ей не скажу! Кирилл! Кирюш, милый, ответь! Кирилл… Вот я и узнал твое имя. Подхватив телефон с пола, нажимаю отбой и бросаю на диван, сам присаживаясь рядом. К нему не прикасаюсь, боясь вызвать ту же реакцию, просто сижу, жду хоть чего-нибудь, но, так и не дождавшись, говорю тихо: — Лед, из всего есть выход. Ты не один. Я могу помочь? — Мать узнала, что я тут. Как? Только Рита знала… на хрена она решила приехать-то?.. Я так-то смутно понимаю происходящее. Приезжает мать, которую он не хочет видеть, похоже… — Поговорить? — предполагаю я. — Зачем? Они меня в шестнадцать из дома выгнали. Продолжаю предполагать: — Либо поняли свою ошибку, либо думают, что ты понял, что ошибся. Ну, а что еще тут может быть?! Как это вообще, выгнать своего ребенка на улицу? — В чем я ошибся? Я сделал, как они хотели. Подписал отказ от возбуждения уголовного дела, от экспертизы отказался и никому ничего не сказал. Все, как они хотели. Чего, блядь?! Что у них там вообще произошло?! — Мне сложно предполагать… Я же ничего не знаю. Он смотрит на меня так… никак. Слишком пусто. У меня от этого даже мурашки по спине идут. И говорит спокойно: — Каминг аут прошел неудачно. Мне было шестнадцать, и я был влюблен, и мне хотелось рассказать об этом близким. Отец сказал, что сына у него больше нет, если не исправлюсь. А как я исправлюсь? Это же не так работает, захотел и все. А потом он сказал, что пидорасам в его доме места нет. Я и ушел, молча. Жил у одноклассника. А потом… Потом к парню своему поехал, он служил тогда, первый увал. Нас спалили. Ему ничего, он ушел обратно, а за мной проследили. Он замолчал, а у меня холод внутри, я уже догадываюсь, что произошло дальше, но даже в мыслях сложно это сказать. — Их семеро было. Я их лица до сих пор помню. Сначала избить хотели, потом что-то не так прошло. Меня четыре часа насиловали, по очереди. Пока круг проходил, первый уже восстановился. Потом, видимо испугавшись, они меня порезали, водой залили и оставили на той заброшке. Не знаю, как выжил. Наверное, очень не хотел умирать. Мне потом, уже в больнице сказали, что меня принес какой-то бомж. У меня очень хорошая фантазия и я часто воспринимаю информацию на себя. Теперь его порезы есть и на мне, ноют там, невидимые. Даже зад заболел. Кошмарная ситуация. Тут просто один сплошной пиздец от начала и до конца. — Это случилось сегодня. Первое декабря. А через три дня отец с матерью в больницу пришли. Им сообщили, я ж несовершеннолетний был. Ну дальше все ясно, они боялись огласки, сказали ему молчать. Отвратно из-за таких людей. Мне с этим повезло больше, отец меня принял. Ужасно, что в мире совершается такое зло и никак не наказывается. Да, бля, что за родители такие?! Как можно бросить своего ребенка искалеченным? — Ритка узнала. Мы мало общались, она тут жила с родителями, я в Воронеже. Пятьсот кэмэ не особо способствуют сближению. Моя мать рассказала ее матери, она подслушала. Предложила помощь. Чиж ее однокурсник, он ж инженер… Денег тогда не хватало, он искал соседа, чтобы пополам. Так и начали вместе жить. Десять лет уже. Он мне семьей стал, а та, что была… Они сами отказались. Я просто делал, как они хотели. Так зачем сейчас? Так бывает, что чужие люди становятся ближе, чем родственники. Не всем везет, кому с семьёй, кому с друзьями. Все мы сталкиваемся с тем, что однажды все может круто переместиться с ног на голову. Главное, не потерять себя в этой карусели. — Мои предположения все те же. Либо хотят наладить связь, пытаясь принять тебя, либо надеются, что ты за это время одумался. Но знаешь, как по мне, лучше вообще без родственников, чем с такими. Никогда ведь не знаешь, какой твой шаг или слово все переменят обратно. Хочется его обнять, показать ему, что я на его стороне, что мое мнение к нему не изменилось. Но, по себе знаю, жалость — это отстой. — Хуйня случается. У кого-то легкая, едва заметная, у других совсем пиздецовая. Ты справился тогда и сейчас сможешь. Ты сильный, ты все сможешь. Нужна помощь, любая, говори, помогу, чем смогу. Ты не один, у тебя в жизни есть люди, которым ты небезразличен. Подумай, чего ты хочешь. Им можно отомстить, а можно отпустить, но нужно жить дальше, пройдя эту ступень. Поднимаюсь с дивана и, встав напротив, протягиваю руку, со словами: — Я предлагаю тебе свою дружбу. Лед моргает, выходя из кладовки в своей голове, и смотрит на меня удивленно, приподнимая брови. Его глаза сейчас напоминают морозные узоры на окне, а за ними чистое, голубое небо. — Но трахаться мы все равно будем? — Еще бы, — улыбаюсь я. — Звучит круто. Мне нравится. Он встает и пожимает руку. — А теперь пошли курить. Мы перемещаемся на кухню, где оба закуриваем. — Как ты относишься к мести? — спрашиваю, затягиваясь. Я сам думал о подобном, но так и не решился в итоге. — Не собираюсь ехать в Воронеж и бегать их отстреливать, если ты об этом. Я считаю, что совершил ошибку, пойдя на поводу у родителей, их надо было посадить, ведь неизвестно, единственная ли я жертва. Но тогда у меня не было сил на это, а теперь ничего не докажешь. — Да, но жалеть тоже смысла нет, уже все равно назад не вернуться. Можно их в инете найти, и, если что, могу съездить в Воронеж, меня давно в отпуск гонят, но я упираюсь. Ладно… А что с матерью делать будешь, если она на тебя выйдет? — На хуй пошлю. Они сделали свой выбор. Я им больше никто. Кирилл умер в тот день, а я теперь другой человек. Зачем ехать в Воронеж? — А куда? Жару не люблю, чтобы по морям разъезжать, а так по стране прокачусь, в Питер, может, загляну… Интересно, какая в Питере погода, говорят, там частые дожди, но не в декабре же. — Не надо никого нигде искать. Слишком много воды утекло. Единственное, чего бы хотел, это отправить их за решетку. Все. Не больше. — Если начать искать, может получится что-то узнать, ну знаешь, сильно сомнительно, что эти мастера обошлись одним разом, не всегда будет везти. Власть может туманить мозги и, почувствовав себя всесильными и никем не остановленными, они по-любому попробовали еще раз. — Ты бы хотел на моем месте хоть что-то о них знать? — спрашивает очень серьезно. — Частично… Двояко. С одной стороны — забыть как страшный сон, с другой — всем должно воздаться. Помнишь, говорил про девчонку, что залетела рано, для которой мы рыбу ловили и сушили? Ее тогда изнасиловали у нас во дворе, от подружки поздно возвращалась. Он богатым оказался, точнее, предки его, откупиться пытались, она пошла до конца, посадили его. А она вообще девчонка из неблагополучной семьи, там и угрозы были в ее адрес, пиздец сильная на самом деле. Сейчас в Анапе живет, замуж там вышла, фотки крестника мне присылает. Лед молча курит, разглядывая дым. — Это тяжело ясен хуй, но, если они уже сидят, думаешь, тебе не станет легче? Могу поискать что-нибудь в инете, хоть я о них вообще ничего не знаю, но попробую, хочешь? — Десять лет прошло. Им всем уже за тридцать. Они в любом случае изменились, а фамилий я не знаю, да и имена не всех, только клички. Это как иголку в стоге сена искать. Да и смысл? Ну узнаю, что они переженились и детей в школу водят, а дальше что? Что мне с этого? Я, кажется, все равно начну искать, просто, если у них все хорошо… Придумаю что-нибудь. — А мне скажешь? Погоняла? Лед молча поднимается с зажатой меж губ сигаретой, на секунду мелькает мысль, что уйдет, но он берет с холодильника блокнот и ручку. Я вижу, что там куча абстрактных рисунков, рисует постоянно, художник. Находит практически белый лист, у которого лишь в углу нарисован мелкий мишка, держащий какую-то ромашку. Достав сигарету изо рта, затягивается еще раз и кладет ее в пепельницу, что стоит на столе, в форме листика. Записав кликухи, вырывает и отдает лист мне, со словами: — Хуевая затея. — Ага, — только и говорю, пряча листок в карман джинсов. Он забирает сигарету из пепельницы, и мы молча докуриваем. — Помимо родни, ты третий, кому я это рассказал… Те двое были десять лет назад. Чудно немного. — Я ценю твое доверие и не предам. Это не обещание, просто факт. Я на самом деле вообще ничего не обещаю, никому. Но уж если сказал, значит так и будет. — Да как этим можно воспользоваться? Я уже не в том состоянии, когда огласка может хоть чем-то навредить. Киваю и поднимаюсь. — Мне пора, — не хуй сидеть и пялиться на него, лучше делом заняться, пока время есть. Он кивает, и мы собираем мои подарки, замечательно я, конечно, в гости зашел. Коробка лежит в пакете, уже легче, но с этой картиной, конечно… Взяв ее под мышку, уже одетый и обутый, говорю на прощание: — Пока, Лед. Появляйся. И ухожу, впереди увлекательное многочасовое сидение в инете, придется ноут доставать.