Это все осень

Джеки Блядь, как же я ждал понедельника! Охуеть какие длинные выходные! Закрыв в семь утра за Грифом дверь, вваливаюсь в свою комнату и ухаю на кровать, облегченно выдыхая. Он торчал у меня два дня практически безвылазно, уходил только помыться, переодеться и в магаз. Сказать, что это напрягало — пукнуть в воздух. Не понимаю, почему нельзя меня на пару-другую неделек просто оставить в покое. Нет, я понимаю мотивацию Грифа. Он, сука, слишком правильный. Из того разряда людей, в которых живёт запертый супермен, и стоит ему найти лазейку, чтобы вырваться, он тут же мчит всех спасать, не спрашивая, нужна ли несчастной жертве его помощь. И пох кто это, перепившая девка с соседнего подъезда или впавший в апатию любовник. Всех, блять такая, спасу, всем помогу. Мозгом-то понимаю, что должен быть ему благодарен, только у меня на это нет сил. Для меня сейчас тупо зубы почистить подвиг вселенского масштаба, что уж говорить о попытках вести нормальную беседу. И если Чижа с его потугами стащить мою обленившуюся задницу с кровати и отправить в душ, шлю на хуй, то вот с Грифом не прокатывает. Не могу я его послать. И выгнать не могу. Хотя по-хорошему — надо. Не хочется его обижать. Чувак так старается, супчики мне, вон, варит, голубчики тушит. Чиж, что естественно, в восторге. Ещё бы, дома в кои-то веки появилась нормальная жратва, а не вечный полуфабрикат, который уже так приелся, что даже вкуса не чувствуешь. Хотя, я вот сейчас и у нормальной домашней еды вкуса не чувствую. Но сказать об этом Грифу опять же не могу, он ж на это время свое убивает, силы. Вот и приходится плестись на кухню и изображать наличие аппетита. Ну хоть покурить теперь нормально могу, а то даже за сигой лень было вставать. Это состояние приходит каждый год как по часам. Начинается с того, что больше устаю, появляется вялость — просыпаешься утром, а ощущение, будто не дрых до утра, а марафон на Олимпиаде бежал, после которого, вместо отдыха, отправили колорадского жука на поле собирать. С каждым днём сил все меньше и в конце концов приходит мысль «а на хрена что-то делать? Зачем вставать?» Мотивация к чему-либо резко исчезает. И если с работой ещё логично: вполне имею право, да и возможность, устроить себе отпуск, — то вот с остальным… Мозг начинает работать немного не так. Пропадает желание, теряется смысл. Если раньше все было понятно: идешь в душ, чтобы быть чистым. Чтобы смыть с себя пыль улиц, чтобы ощутить свежесть, да чтоб не вонять, в конце концов! То в такие дни даже мысль о том, что мыться — это приятно, кажется кощунством. Не могло мне такое раньше приносить удовольствие — это слишком бессмысленно. Секс воспринимается так же, либидо чахнет где-то в сторонке, грустно вздыхая со мной в унисон. Чувство грусти в эти дни становится моим верным спутником, а вот с аппетитом и энтузиазмом приходится распрощаться. Становится трудно концентрировать внимание, привет обесценивание и хроническая усталость, когда просыпаешься утром, а сил шевелиться нет. И время… оно теряется. Не понимаю, прошли сутки или неделя, а быть может, и месяц. Дни сливаются в один бесконечно-угнетающий, я не могу вспомнить, что меня радовало, будто счастья и не было никогда, будто всегда так и жил, не понимая зачем. И не будет уже ничего хорошего, так и зависну, как муха в паутине, вяло болтая лапками, медленно и одиноко умирая. Жду ночи, чтобы просто лечь спать, и все — мир исчез, но не могу заснуть, потому что проснешься и опять все по новой. Пытаюсь объяснить сам себе, что знаю причины, знаю, что все в прошлом, что надо жить, что могу жить, но… Мотаюсь назад, проживая опять и опять свое прошлое, и апатия утягивает только сильнее. Вроде жив, а вроде и нет. Будто умер тогда, замерз, а все что после случилось — лишь предсмертные причуды дурного мозга, что глупо цепляется за мир, в котором я не нужен. Тяжело заставить себя делать даже банальные вещи, что уж о большем говорить? Прописанные врачом антидепрессанты немного помогают, но лишь чуток. По опыту знаю — пройдет лишь спустя время. Звонок в дверь заставляет сползти с кровати. Чиж ушел час назад, у него сегодня вторая смена. Кого там черт принес? Может, забыл что-то? Ага, и ключи, и башку свою. Плетусь в тамбур так, будто тут не пара метров, а километр как минимум, а, открыв дверь, вижу его. Блядь. Я так надеялся, что по будням он от меня отвалит. — Ты? — спрашиваю и вместо того, чтобы захлопнуть дверь, на кой-то черт отхожу в сторону, пропуская. Пиздец. Опять придется шевелиться. — Ты ел? — Да. С ним. Утром. Яичницу. — А днем ел? Пока меня не было? Да ты мысли читаешь? У супермена проснулась ещё и телепатия? — Я не хочу. Разворачиваюсь и иду на кухню, чтобы плюхнуться на диван и сразу закурить, раз уж все равно встал. Сам пройдет, разденется, не маленький. Глянув на вытяжку, подумываю встать ее включить, но, делать это явно не настолько важно, чтобы заставлять себя. По моей десятибалльной шкале «необходимость/желание» определяю данное дело как «два/один», и забиваю. Гриф, уже без верхней одежды, появляется на кухне, кладет пакет из местного продуктового на столешницу и включает вытяжку. Ну вот, неправильно я оценил шкалу необходимости. Там было не два балла, а ноль. Пока раздумываю о неидеальности моей десятибалльной системы оценки мира, Гриф достает из ящика кастрюлю, закидывает в нее шмат мяса, что выудил из пакета, и, поставив это дело вариться, садится напротив курить. Есть, интересно, шанс, что он приготовит поесть и решит, что на этом его великая спасательная миссия окончена? Курим молча. Мне влом говорить, а он на меня задумчиво пялится. Ну да, знаю, выгляжу не очень. Если б знал, что он придет, причесался бы хоть. Наверное. — Ты так и будешь приходить? — все же не выдерживаю, когда сигарета заканчивается. — Именно. Не ссы, полегчает, отстану. — На хрена тебе это? — Разве не так должны поступать друзья? Как по мне, я делаю не так много. Без понятия как там друзья себя ведут. У меня их нет, в том понимании, что вкладывают в это другие. У меня есть Чиж. Есть Ритка. Но они семья. Есть знакомые по Диснейленду. Кое с кем мы периодически видимся и за стенами клуба. Питомцы, вон, есть, но это вообще дно. Мне есть с кем выпить, с кем тусануть и с кем потрахаться. Мне хватало. — Батя говорил, что когда плохо, рядом должны быть близкие, даже если ты сам этого не хочешь. Я тогда даже с ним общаться не хотел, просто лежал и пытался не думать. А давно я тебе близким-то стал? Сколько мы виделись? Три, четыре раза? На хрен тебе это все, не понимаю, ну никак. Какой-то прикол психики, как у меня с бомжами? Заебись, если он воспринимает меня так же, как я их. Типа, «мне когда-то помог батя, теперь моя очередь помогать?» — Я не один, — говорю спокойно, пытаясь намекнуть на то, что его рефлекс спасателя в данной ситуации не так необходим, как ему кажется. — Ага. Чижик. Только он тебя поесть заставить не может. Просто мне его на хуй послать проще, чем тебя. Он-то свой в доску. И я знаю, что не обидится. — Я ем, когда хочется. И реально ем. Ну да, меньше, чем обычно, но так и энергии сейчас меньше трачу. — Ага, яблоко в день, почти как Дюймовочка, к ее размерам стремишься? — Худоба сейчас в моде. В себя приду, от мужиков отбоя не будет. Считай, мой способ поддержания себя в форме. — У тебя и так от них отбоя не будет. Ты же… ну, такой… — Гриф начал запальчиво, но к концу сник. Стесняется, что ли? Забавный. Приподнимаю бровь в удивлении, типа не понял, о чём он. Но удержаться сейчас и чуть-чуть не поиздеваться выше моих сил. — Какой? Как унылая какашка? Гриф хмурится, после чего выдыхает и обреченно говорит: — Красивый. Взгляд у тебя такой, парализующий и шепот гипнотизирующий. Пахнешь так, что целовать хочется, а когда целуешь, все мысли исчезают. И с тобой интересно, и поговорить всегда есть о чем, и помолчать. С тобой все приятно. Хорош меня на откровения выводить, я хуево это умею, а ты и так все знаешь. Знаю. А ещё знаю, что насрать большинству во время секса и на глаза, и уж тем более на разговоры. Вот на количество кубиков на животе не насрать. И на размер члена тоже. Ну и на запах. Есть ещё индивиды, которые на ноги залипают, есть которые от цепей с ремнями тащатся, а вот на глаза, точно, ты один такой, уникум. — Почему тебе так сложно говорить вслух о желаниях и чувствах? Интересно, ты сам себе-то о своих желаниях говоришь или тоже предпочитаешь делать вид, что их нет? — Не умею я. Странно себя ощущаю. Жду на самом деле, что ты скажешь, что это хуйня какая-то и поржешь. Но на самом деле… Знаю, ты так не сделаешь, наверное, это просто что-то типа страха быть отвергнутым, непринятым, непонятным. Не знаю. Когда-то все было иначе… Ты хороший человек и мне не все равно, что с тобой, поэтому, пока не придешь в себя, не уйду. Угу, ясно. Решил не дать мне провести единственный отпуск в году в лени и бездействии. Спасибо, чё, дожил. Но слова о страхе показались смутно знакомыми. Неужели?.. — Тебя кто-то важный отверг? — Скорее сломал мне руку и забрал себе мою жизнь. — Он разве был тебе не просто другом? — Был. Другом. Я уже потом… Лишь через год понял, что мне так хреново, не просто из-за этого. Поэтому и не мог отпустить своих демонов так долго. Теперь все становится более понятным. И это его нежелание себе кого-то искать даже для секса, и боязнь желаний, и застенчивость. Вот так попадается на пути какой-нибудь мудак и все, и пиздец. — Помнишь, я когда говорил, что родителям решил признаться, у меня парень был, с которым типа большая и светлая? — Помню. — Слился он. Сразу, как узнал, что случилось. Сказал, что я сам во всем виноват, мол, не пиздел бы лишнего, с предками бы не поругался. И если б сам себя как шлюха не вел, никто б меня не тронул. Его ж не трогали. И заебись на самом деле, что мне тогда хватило мозгов понять, что это он мудак, а не я такой плохой, иначе б вообще не знаю, что с моей психикой стало. Вскрылся б, наверное, где-нибудь в подворотне. — Гондон. Ты не виноват в том, что тебе повстречались мрази. — Ясен хер не виноват, я это и тогда понял. С критическим мышлением у меня никогда проблем не возникало. Это к тому, что бояться того, что о тебе люди подумают — бред. Если он мудак, то и хуй с ним. А если нет, то воспримет нормально и поймет. Гриф кивает и поднимает взгляд, встречаясь с моими глазами. В серых омутах нет ни грусти, ни сожаления, лишь поиск успокоения, будто реально могу ему с этим помочь. — Я после того случая перестал улыбаться. Совсем. — А я — рассказывать людям о проблемах и верить в любовь, как бы пафосно это ни звучало. — Она есть. Любовь. Должна быть. Просто не совсем такая, как мы думаем… И встречается не так часто. Может и есть. А может только в фильмах и вряд ли по-настоящему взаимная. Не хочу это обсуждать. — У тебя мясо там не переварится? — перевожу тему, и Гриф с криком «блядь!» подскакивает, пытаясь спасти мясо. Я же, высыпав содержимое пепельницы в мусорку, плетусь в ванную. Не могу я, когда он рядом, ходить немытым. Неправильно это. Спустя где-то час мы опять с ним вдвоем на кухне, на этот раз едим. Ну как едим, он ест, а я лениво запихиваю в себя мелкими кусочками телятину с овощами и вермишелью. Понимаю, что она мягкая и должна по идее быть вкусной, но ощущается слабо. Да и аппетита, собственно, нет. Но отважно стараюсь съесть хоть половину порции. Когда тарелка становится менее заполненной, с чувством выполненного долга отодвигаю ее в сторону и закуриваю. Гриф, пока я ковырялся в своей порции, успел прикончить все, что было у него на тарелке, и на ней теперь можно разглядеть злого утенка, что нарисован на дне. Посуда явно детская, но я — убей, не помню, откуда она у нас взялась. Мы часто с Чижом бьем тарелки, поэтому я давно положил болт на создание единого комплекта, но конкретно эта совсем не в тему. — Ты опять с ночевой? — спрашиваю максимально спокойно, затягиваясь. — Сильно заебал, да? Могу свалить, когда Чижик вернется, но утром все равно приду, на завтрак. — Смысл мотаться? Хочешь, оставайся. Я ебаный садомазохист и сам себе рою могилу. Гриф кивает, убирает со стола посуду и присоединятся ко мне в перекуре. От двух сигарет дыма на кухне намного больше, но он достаточно быстро улетучивается в вытяжку. — Недели две еще, не больше. К Новому году обычно проходит. Раньше было месяца по три, но с антидепрессантами быстрее. На самом деле говорить о таком очень сложно. Да и слово это «антидепрессант» звучит до опизденения стрёмно. Как будто я наивная девочка-эмо, грустно вздыхающая на подоконнике об ушедшей любви. — Дальше будет только лучше. Издалека, совсем тихо, заиграла мелодия моего телефона, и я с грустью понимаю, что звенит в комнате. А это надо потушить сигарету, встать, дойти… Потом вернуться, так как хочу выпить чая. Может, не очень-то и хочу? Хм… А кто мне вообще может звонить? Что важнее, чай или левый звонок? Там, скорее всего, какой-нибудь левый мужик. Точно левый, потому что не левые думают — я в отъезде. Или какой-нибудь идиот по работе. Идиот, потому что я всем сказал, что в отпуске. Определенно, чай важнее. Гриф вдруг кладет сигарету в пепельницу и молча уходит. Возвращается уже с телефоном, который перестал звонить, кладет на стол и так же молча продолжает курить. Показательно. Хочу глянуть кто ж там такой решил меня потревожить, но телефон вновь разражается мелодией. Сестра. — Да, Рит. Не предчувствую вот ничего хорошего. И даже не сомневался, я прав, потому что первое, что слышу это: — Джеки, прости! Я больше не могу! Поговори с ней, а? — Нет, — коротко и уверенно. Не о чем нам говорить. Это не имеет никакого смысла. Что изменится? — Она две недели чуть не живёт у меня. Славик рычит, мы тут все переругались. Поговори, прошу, ну чего тебе стоит? Заебись «чего стоит». Да ни хуя. Я же долбаная глыба льда. — Она сожалеет. Плачет тут каждый день. Она помириться хочет. Не с кем ей мириться. Ее сын умер в тот день, в больнице. Не вышел после реанимации. — Джеки, пожалуйста! Она сказала, что если с тобой пообщается, от меня свалит. Мы ей даже номер не дадим, выслушай ее с моего телефона и все. Ради меня. Я скоро вздернусь, реально! Блядь. Это вот сейчас нечестный прием. Знает, сучка, что не могу ей отказать. Никогда не мог. — Ладно. Пусть звонит через полчаса. — Спасибо! Спасибо, Джеки! — голос вдруг резко из отчаянного становится счастливым, и я начинаю подозревать, что меня только что внаглую разыграли. — Я тебя люблю! Звонок сбрасывается, а я недоуменно смотрю на потухший экран. Зачем я на это подписался? — Че там? — спрашивает Гриф, приподнимая брови. — Это сестра была, — кладу телефон на стол, и прикрываю глаза, откинувшись на спинку дивана. — Убедила поговорить с женщиной, что меня родила. — И… Ты готов к этому? Уверен, что сейчас стоит это делать? Голос Грифа звучит серьезно, без тени издёвки. А я… — Нет. Не готов, уверен, что не стоит. Но и отказать ей не могу. — Только не позволяй снова сделать тебе больно. И… Лед, я рядом. Открываю глаза и смотрю на него внимательно. Такие люди вообще существуют? Что с ним не так? И почему так нестерпимо хочется его поцеловать? В благодарность? Так-то я люблю целоваться, но не когда в таком вот состоянии. Протягиваю руку через стол и накрываю его ладонь. — Спасибо. Он улыбается, а я не выдерживаю. Не знаю, откуда взялись силы, но отпускаю его руку, смещаюсь к краю дивана и, подтянув к себе табуретку, впиваюсь в его губы. Это какой-то новый уровень поцелуев, тут и удовольствие от процесса, и переполняющая меня благодарность, которая, уверен, не может не передаться ему. Гриф отвечает с таким жаром, будто ждал этого всю жизнь, не меньше. И если его язык активно хозяйничает у меня во рту, то вот руки гипераккуратно, даже бережно, опускаются на плечи. Боишься сделать не то? Если бы не хотел, я бы тебя не поцеловал. Вообще, странно, что мне сейчас захотелось контакта, либидо в эти дни машет платочком где-то за горизонтом. Кладу ладони на его шею и запускаю пальцы в колючие волосы. Поняв, что я не имею ничего против, он копирует действия, отправляя свои пальцы в мои волосы, перебирает пряди и слегка массирует кожу головы, а вторая рука скользит с моего плеча чуть выше и Гриф ласково проводит по моей шее большим пальцем. И, сука, мать не могла выбрать лучший момент, чтобы позвонить! — Слушаю, — говорю, почти рыча, отрываясь от мягких, зовущих губ. — Здравствуй, Кирилл. От голоса, от имени, от имени, озвученного этим голосом, меня аж простреливает. Сжимаю запястье Грифа и выдыхаю: — З… А дальше все. Не могу. Тупо не знаю, как с ней поздороваться. Здравствуй? Слишком лично. Добрый вечер? Ни хуя он не добрый теперь. Привет? Ага, можно ещё «хай» ещё какую-нить херь сморозить. — Я знаю, ты очень расстроился тогда. Мы с отцом были не правы, я была не права. Я… Я приехала поговорить с тобой. Пожалуйста, давай увидимся? Расстроился? Заебись словосочетание. Я тогда умер. А ты оставила меня там подыхать, и даже не соизволила поинтересоваться, а есть мне куда вообще после больницы пойти? Не захочу ли после пережитого дорезать свои вены, боясь вспоминать? Блять, посмотрел бы я на твое «расстройство» если б тебя семь мужиков по кругу пустили и потом выбросили подыхать, а твои самые близкие люди после этого от тебя отказались. Неожиданно, но вспыхнувшая волна злости придала сил. — Я не вижу смысла в этой встрече. Хватит терроризировать Риту — она, в отличие от тебя, нормальный человек. — Кирилл, я приехала к тебе. Я не уеду, пока мы не увидимся. Я просто хочу объяснить тебе. Пожалуйста… — Объяснишь. А дальше что? Давай начистоту, мне уже не шестнадцать, чтобы сказки слушать. Что ты хочешь? — Я очень перед тобой виновата… Я приехала, чтобы объяснить и попросить прощения. Я не переставала тебя любить. — Считай что попросила. И? Дальше что? Позовешь на Рождество, где мы с отцом дружно взявшись за ручки погадаем на «суженого-ряженого»? — Я от него ушла. Переехала в однушку матери. Сказанное несколько шокирует. В моем понимании они всегда воспринимались как единый человек. Мать никогда не шла против отца, во всем потакала, они всегда были на одной волне. Воспринимать их отдельно мой мозг оказался не в состоянии. — Если ты решила, что встретить старость со мной отличная идея, ты ошиблась. Мам, давай сделаем вид, что ты извинилась, я тебя простил, отпустил все грехи и ты с чистой совестью поедешь домой. Не знаю, в церковь сходи, свечку поставь, может, полегчает. Но мне больше жизнь портить не надо. Нет больше твоего Кирилла. Можешь, вон, и за упокой заодно поставить. — Не говори так. Я понимаю, мое бездействие тогда сильно ранило, и что тебе было очень сложно. Кирилл, прошу, одна встреча. Мне сейчас до одури хочется закричать. Послать ее на хуй, бросить трубку, желательно в стену и никогда больше не слышать. Я б, наверное, так и сделал, но рука Грифа, что, как оказалось, гладит мою коленку, успокаивает. Как я мог не заметить этого контакта? Ослабляю пальцы на его запястье, а то так глядишь и синяки останутся, говорю абсолютно спокойно, сам немного пугаясь своего ледяного тона. — Одна. И ты исчезнешь. И не называй меня Кириллом. Его давно уже нет. — Как мне можно обращаться к тебе? — Все зовут меня Джеки. Ну или Льдом, — хмыкаю, ловя взгляд Грифа. Мокрый асфальт в его радужке, кажется, стал ещё темнее, будто на город опустился сумрак. — Да хоть тапком, хоть чайником, мне все равно. В субботу, в семь, кафе «Встречи». И я буду с мужчиной. — Спасибо тебе. Не отвечаю, отключившись. Кажется, на этот разговор израсходовал все свои силы. Меня будто в соковыжималку засунули, весь сок отжали, но на этом не успокоились и ещё мякоть через мясорубку пропустили, а потом на ситечке ложкой промыли, чтобы уж точно ни одной капли не осталось. Гриф прижимает к себе, обнимая, и я утыкаюсь носом в его плечо, пытаясь восстановить хоть кроху энергии. Раздается звук удара — телефон выпал из ослабевших рук, но я даже не шелохнулся. Похрен. — Ты молодец, Лед. Ты очень сильный, не позволяй этому сломить тебя. Ты справишься. Его слова абсолютно не помогают, а вот поглаживающая спину ладонь — да. Будто через нее со мной энергией делится. Бред, конечно, такого не бывает, но чувствуется именно так. — Я не нюня, — говорю, даже и не думая от него отлипать. — Вся эта хрень, что со мной сейчас творится, это вина молекул головного мозга. Нейро- че-то там. Нарушение, как эффект от психической травмы. А ещё проблемы с дофамином. Не ебу, что это, но звучит круче, чем апатия. Это мне все мой психиатр поведал. Естественно, я справлюсь с одной встречей, я ж не кисейная барышня. Гриф прижимается губами к моему виску и говорит тихо: — Знаю. Если бы ты был нюней, мы бы даже не познакомились. — Типа только настолько брутальный чел, как я, мог предложить себя оттрахать кому-то вроде тебя? — непроизвольно улыбаюсь в его шею. — Конечно. О боже, какой мужчина-а… — вдруг громко и нараспев выводит Гриф, коротко хохотнув в конце. — А теперь серьезно: чай будешь? Я джем купил. — Буду. И что-то так легко становится, будто и не было этого дурацкого разговора. Да и чего я, собственно, распереживался? Ну встреча. Ну с матерью. Я ведь уже давно выкинул ее из своих мыслей. Действительно как кисейная барышня из романов. Гриф поднялся налить чайник, а я сижу и улыбаюсь, как будто жизнь наконец преподнесла подарок, о котором мечтал. Знать бы еще самому, о чем я мечтаю. *** Так странно выйти из дома, когда просидел в четырех… Ну ладно, их больше, но не суть. Короче, странно выйти из дома, когда проторчал там три недели. А на улице уже прям зима: настоящая подмосковная со снегокашей — странными осадками, когда непонятно снег валит или дождь, и серостью вокруг. Деревья без листьев и белоснежного покрова выглядят уныло, а голубей, пытающихся расклевать лёд в поисках еды — жалко. Гриф, игнорирующий шапку, светит отмороженными ушами. Он идет рядом настолько близко, насколько позволяют приличия, но мне ужасно хочется взять его за руку. Впервые в жизни такая хрень. Возможно, все дело в его постоянной поддержке, которая неизменно теперь сопровождает меня во всем. Но мы на улице, а он не хочет огласки, и единственное, что могу себе позволить, так это иногда касаться его черной зимней куртки, делая вид, что это абсолютная случайность. На самом деле мне уже гораздо лучше. То ли таблетки знают свое дело и возвращают мозги на место, то ли дело в появившейся мотивации. Странная она, конечно. У кого чего, а мне вот стыдно перед Грифом. Стыдно изображать беспомощность. Стыдно, если он приходит с работы, а в комнате срач. Стыдно, если стрёмно выгляжу. Вот и приходится бороть себя, подниматься с кровати и что-то делать. Кто бы мог подумать, что мне не хватало в такие дни вот такого вот, уже ни хрена не молчаливого мужика рядом, который будет с покер-фейсом пытаться обо мне заботиться, вызывая этим прилив стыда. Но в моем положении грех жаловаться. За прошедшие годы я чётко усвоил, что главное — найти мотивацию. И силы начнут возвращаться. Кафе «Встречи» было выбрано не случайно. Не знал, пересекаться ли с ней в безлюдном месте, опасаясь скандала или истерики — а в обществе мать по-любому будет вести себя нормально. Ну и плюс его местоположение: достаточно близко к дому, чтобы не идти долго, и достаточно далеко, чтобы она не проследила и не узнала, где живу. Мать, конечно, зачатками детектива не страдала, но кто ее знает, десять лет прошло. Не хочу о ней думать. И о грязи под ногами не хочу. Перевожу взгляд на Грифа, и во мне рождается вопрос, который приходил и раньше, но как-то не интересовал так сильно, а теперь вот что-то накатило. — Гриф, а почему ты просил меня назвать тебя карандашом? Он поворачивается ко мне, даже останавливается. Удивленно пялится, приподняв брови, а потом улыбается и говорит весело: — Гриф это не Грифель, а Грифон. Они мне очень нравились в детстве, я даже в садик на праздник им как-то вырядился, мама костюм шила. С того дня меня так и начали величать, привык уже. — Хм… — задумчиво поправляю шапку, которой я, в отличие от некоторых гопников не стремаюсь. В чем проблема просто подобрать красивую шапку, которая будет тебе идти? Но сейчас не о ней. — Ассоциация с простым карандашом мне больше нравится. — Значит, буду для тебя карандашом, — еще раз посветив улыбкой, гасит ее и следует дальше. — Зови меня так, как нравится тебе. Я вот так и делаю. — Черный простой карандаш, — зачем-то поясняю, хотя он и не спрашивал. — Для кого-то он абсолютно бесполезен, писать-то ручкой удобнее. Кому-то он в помощь, ну там отметить на обоях где-нибудь, ровно полку прибить, отчертить что-нибудь. Кто-то его использует как инструмент для работы, графики там всякие. А кто-то с его помощью может создать шедевр. Вот и ты такой же. Вроде простой, а чуть глубже копнешь и не понимаешь, как вообще жил без тебя. Последнее вырвалось неосознанно, даже сам не сразу понял, что ляпнул. Но потом приходит понимание, что так оно и есть, слово в слово. Гриф поворачивается ко мне, мягко улыбаясь, а в его дождевых глазах улавливаю тепло, будто меня обняли и пледом укрыли. Он ловит мою руку и сжимает. Такой вроде простой жест, но в нем столько эмоций… Вот всегда он такой. Простой и сложный одновременно. — Ты привез то видео? — спрашиваю, удивляя этим сам себя. Вроде и не думал об этом все эти дни, и вот те раз. — Оно на телефоне. — Дай посмотреть. Когда домой вернёмся. — Ладно. Мы уже подошли к кафе, и это лишило меня возможности немного покопаться в себе, сублимируя на тему «на хрена все это нужно». Грифу, похоже, абсолютно наплевать, что о нас люди подумают, потому что руку мою так и не отпустил, да и идёт с выражением на лице а-ля «я в танке». Кафе как кафе, я тут был пару раз на «свиданках», когда ещё не знал о Диснейленде и знакомился с потенциальными партнерами в интернете. И как же я рад, что тот этап моей жизни прошел, потому что нет ничего хуже таких вот знакомств. Мало того, что большинство сильно злоупотребляли фотошопом, что не могло при встрече не расстроить мое чувство прекрасного, так ещё и идиотов попадалась толпа. В Диснейленде проще. Туда все идут за одним и тем же, там все честно, и «товар лицом», так сказать. Мы проходим в маленькое фойе, которому больше бы подошло звание коридора и, сдав куртки неулыбчивому типу, оказываемся в светлом, нежно-розовом зале. Я узнал ее сразу. Как всегда, строгая одежда, будто работа учительницей вросла в ее жизнь навеки, узкие очки-половинки, что скрывают такие же, как у меня, голубые глаза, волосы заплетены в «рыбий хвост», вот только в нем появилась седина и теперь ощущение, что коса мелированная. Появились морщинки. Еще слабые, в уголках глаз, но я их отчетливо вижу даже с расстояния в пару метров. Она меня не замечает, нервно мнет в руках шелковый голубой платок, не отрываясь от созерцания своих рук, а я встал как вкопанный и не могу заставить себя сделать шаг вперед. Я не хочу. Не хочу к этому возвращаться. Почему ты приехала именно в декабре? Приехала б летом, мне б пофиг было… Гриф молча сжимает мою руку, и именно в этот момент она поднимает голову и видит нас. Мгновение удивленно меня рассматривает, будто медленно узнавая, а потом подскакивает с места, делает шаг вперед и замирает. — Хочу уйти домой, — говорю тихо, не отрывая от нее взгляда. — Пошли. И я иду. Только не назад, а вперёд. Когда мы приближаемся, она дёргается, будто хочет подойти обнять, но обжигается о мой холодный взгляд и отступает. Правильно. Не надо меня трогать. — Добрый день, — здороваюсь и, не дожидаясь реакции, сажусь на стул, что диагонально напротив нее. Хочу иметь возможность не смотреть в ее сторону. И день ни хрена не добрый. Но ты всегда требовала от меня соблюдать приличия и правила вежливости. Можешь радоваться, я вырос воспитанным мальчиком. Гриф садится рядом, а она немного мешкает, но возвращается на свое место. — Здравствуй, Джеки. Простите, а как я могу обращаться к вам? — обращается она уже к Грифу, и, пока она на секунду отвела от меня взгляд, позволяю себе рассмотреть ее вблизи. А морщин ещё больше, чем показалось вначале. И глаза уставшие, а ещё, кажется, она начала сутулиться. Она же не старая ещё, почему так выглядит? Сорок шесть не тот возраст, когда пора превращаться в старушку. Да о чем речь, у меня был любовник на два года ее старше и выглядел он как античное божество. — Гриф. Здравствуйте. — Здравствуйте… — она какая-то потерянная. Странно, я никогда ее такой не видел, обычно всегда собрана и всегда готова поучать. — Ты такой взрослый. Я чувствую, как ты отгораживаешься от меня, эту стену можно ощупать рукой. И это заслуженно. Мне нельзя было ставить волю мужа превыше всего, но меня так поставили, понимаешь? С детства мне вдалбливали, что слово мужа — закон. Нет, не понимаю. У всего есть предел. Грань, за которую нормальные люди не заходят. Если бы ты это сказала, когда мне было лет двадцать, я бы понял. Но теперь, когда появился какой-никакой опыт, для меня это стало ещё более дико. Ее прерывает подошедший официант, вопрошая, что мы изволим. Я молчу, разглядывая узор на персиковых шторах, что создают ощущение, будто за окном не сплошная серость, поэтому отдуваться приходится Грифу. Он заказывает чай на листьях малины, а она просит воды и продолжает свою ненужную уже мне исповедь. — Тогда все было очень сложно — принять тебя таким, несмотря на собственные убеждения, на свою веру, на своего мужа, что всегда был главным в нашей семье. Я старалась, но уже стало слишком поздно, ты бесследно исчез. Пробовала сначала уговорить Леву, но это оказалось бесперспективным занятием, и я ушла, а потом пыталась тебя разыскать, но у меня ничего не вышло, пока сестра не дала знать. Гриф под столом оглаживает мое бедро в попытке успокоить, а я на самом деле абсолютно спокоен. Меня не покидает ощущение, что смотрю спектакль, в котором я каким-то неведомым образом вдруг оказался актером, только вот мне забыли дать сценарий. — Я виновата перед тобой. Сильно. Непростительно, но я не могу жить так. Джеки, ведь мы не чужие друг другу люди. Может, попробуем все исправить? Что исправить, мою покалеченную психику? Годы восстановления? Замечаю, что в моих руках салфетка, из которой я почти сделал журавлика. Когда успел только? Возвращается официант, принося нам чай и воду, и взгляд у него такой укоризненный. Ничего страшного, кафе полупустое, место богатых посетителей мы точно не занимаем. Гриф приступает к чаю, а она так и смотрит на меня, ожидая ответа. — Зачем? — спрашиваю, отложив журавлика, и поднимаю на нее взгляд. — Я хочу искупить вину перед тобой. Ты же мой сын. — Ты хочешь очистить совесть, не более. Если скажу, что простил, тебе станет легче? — А… Мы никогда не сможем стать ближе, да? Видеться иногда, может… Я хочу знать, что с тобой все в порядке. — Со мной все в порядке. Теперь в порядке. Спасибо Рите. У тебя замечательная племянница. И внуки, кстати, прекрасные. У тебя есть родственники, работа, которую ты любишь и, честно говоря, искренне не понимаю, зачем тебе теперь понадобился я. Гордиться мной ты не сможешь, подружкам хвастаться тоже, да и весь мой образ жизни противоречит твоим «основам». — Ты мне всегда был нужен, Джеки. Я прокляла себя за то, что не встала тогда на твою сторону. Мне очень-очень жаль. — Мне тоже. Подзываю официанта и прошу нас рассчитать. Я очень сильно хочу домой. Гриф поднимается, не дожидаясь, пока нам принесут счёт, кладет на стол тысячу одной купюрой и вдруг говорит: — Иногда бездействие может навредить больше всего… И не всегда удается отстроить новый мост на пепелище предыдущего. Хорошей дороги вам. Мост… Может, мост и нельзя… Опять поднимаю журавлика, рассеянно вертя его в руках. Крутится какая-то мысль, которая кажется важной, но никак не могу ухватить ее за хвост. Я уверен, что если человек действительно что-то хочет, он этого добьется. Если нет моста, построит лодку, плот, да хоть бутылки свяжет и доплывет куда надо. Так сильно хотела меня найти, что за десять лет не смогла? Я и не прятался особо. Просто уехал и все… — Двадцать четвертого июня у Вероники, твоей внучки и моей крестницы, день рождения, — говорю медленно, ещё сам не до конца уверенный в том, что это надо произнести вслух. — Я его никогда не пропускаю. Она неуверенно улыбается и всхлипывает, пряча лицо в ладонях, а я, вернув журавлика на стол, встаю, и уверенно иду на выход. Я так устал, будто на заводе смену отпахал. Никогда не работал на заводе, но уверен, примерно так это и чувствуется. — Думаешь, зря? — спрашиваю Грифа, когда мы уже на улице вместе закуриваем. — Не-а. Чай, кстати, тут так себе, а еще я понял, что не люблю розовый цвет. — Зато у них вкусный шашлык на ребрышках, — ни к чему вспоминаю я, и вдруг понимаю, что хочу есть. Реально хочу. Первый раз за три недели. — Давай в магаз заскочим? Хочу вырезку купить, потом отбить и зажарить. Хочу жареного мяса. И картохи еще надо не забыть с молоком. О, а что ты думаешь насчет салата? Крабового. — Отличная идея, — улыбаюсь и, сделав шаг к нему, прижимаюсь. Куда хочешь пошли, только поделись со мной чуть-чуть энергией, только у тебя и получается. Поужинав, заваливаемся на диван, и я вспоминаю о своей просьбе. Если бы я был сейчас чуть откровеннее, наверное, заистерил. Страшно увидеть кого-то из них. И вспоминать страшно. Но надо. Я должен уже перешагнуть через это. Сколько можно-то? — Гриф, давай видео. Он вздыхает, но телефон достает. Найдя в нем необходимое, отдает мне в руки и обнимает. На экране заставки ничего не видно, тьма с неясными силуэтами, но предполагаю, что за ней скрывается, догадываюсь, что увижу, тыкнув по экрану. — Подробно он все рассказывал? — Очень. — И про меня? — Да. Про всех. Противно от того, что Гриф все это слышал. Противно от мысли, что через это пришлось пройти не только мне. И противно от себя, что повелся когда-то, слушаясь родителей, и не остановил это безумие, когда мог. Часть вины за их преступления лежит и на мне. Ведь я был первым, а мог стать единственным. Сжав запястье Грифа, пытаясь придать себе сил, нажимаю на треугольник. Я узнал его сразу. Он изменился, осунулся, частые алкогольные возлияния не прошли даром, сделав кожу серой, а глаза потухшими. Но все равно я узнал бы эти глаза из тысячи. Говорят, люди, пережившие сильный стресс, забывают о нем — защитная реакция психики. Очень частая ситуация, когда свидетели преступления не могут сообщить полиции, как выглядел преступник, или даже указать на него, встретившись. Но я помню все. Каждую мелкую деталь, каждый штрих. Они называли его Сивый. На нем были старые, истертые кеды, черные спортивные штаны с двумя белыми полосками по бокам и футболка со слоном, что выглядывала из распахнутой, слишком прохладной для декабря куртки. А ещё он шел третьим в очереди. И именно ему пришла в голову мысль, что затолкать в меня допитую бутылку из-под пива хорошая идея. Сейчас он не выглядит таким же самоуверенным, как тогда. На глазах слезы, а руки дрожат, но возможно от перепоя, или недопоя, кто этих алкашей разберёт. Он рассказывает так подробно о событиях, будто смакует, и то, что он периодически всхлипывает и целует крест, что висит на его груди, никак не способствует моей вере в то, что он раскаивается. Люди, понимающие свою ошибку, никогда не смогут рассказать о ней настолько подробно. Я завороженно слушаю его, кажется, даже не дыша. Картины прошлого так живо оживают в памяти, будто это произошло не десять лет назад, а вчера. На моменте, где он, не упуская ни одной детали, рассказывает о том, как на третьем круге им наскучило, и они решили трахнуть меня одновременно вчетвером, не выдерживаю, и, поставив на паузу, несусь в туалет, и даже закрыть не успеваю, лишь рухнуть у унитаза — меня выворачивает, да так, что, кажется, ещё чуть-чуть, и выблевал бы легкие. Все еще содрогаясь над унитазом, чувствую, как кто-то нежно гладит по спине. Хотя, почему кто-то? Это может быть лишь один человек. Избавившись от ужина и желудочного сока, поднимаюсь на трясущихся ногах, но Гриф не даёт это сделать самостоятельно, помогая, и тут же обнимая. Меня так трясет, что не сразу понимаю, что сначала надо было б умыться. Стоим так пару секунд, а потом Гриф меня подводит к раковине, где наконец умываюсь, заливая нечаянно водой и волосы, благо в хвост были собраны. И пох. Взяв с полки ополаскиватель для зубов, хорошенько полощу рот, и только после этого вытираюсь и поворачиваюсь к Грифу. — Спасибо, — шепчу, огладив его плечо. Не думал, что когда-нибудь буду вытворять нечто подобное перед мужчиной, который мне нравится, как сексуальный объект, но от Грифа исходит такая волна понимания и поддержки, что весь стыд куда-то улетучивается. — Давай больше не будем? Хочешь, чай тебе заварю? Или воды принести? Отрицательно машу головой, отвечая сразу на три вопроса. Я должен это досмотреть и наконец перешагнуть через это. Он протягивает руку ладонью вверх, предлагая преодолеть это вместе, и я без сомнения вкладываю в нее свою. Оставшуюся часть, на которой рассказывали про меня, просмотрел почти спокойно, стараясь не переносить эту мерзость на себя. Но вот когда он перешёл на следующую жертву, не выдержал. По рассказу это опять был молодой парень, только ещё младше меня, и от мысли, что мог это предотвратить, опять затошнило. — Надо отдать копию полиции, — поставив на паузу, уверенно говорю я. — Хорошо. Анонимно или пойдем сходим? Или ты имеешь в виду съездить туда? — Не знаю. Анонимно нельзя, могут проигнорировать, надо лично написать заявление. И в интернет это нельзя. Он называет имена жертв. — Ладно. Значит, сходим. — Отцу бы это отправить… — неожиданно даже для себя предлагаю я. — Узнал бы, сколько человек пострадало из-за его решения. Может, совесть бы проснулась. Хотя… Хуй с ним. — Его жизнь сама накажет, если не уже. — Уверен, он во всех проблемах винит меня. Но мне пофиг, пусть винит. Не я ему судья. — Предательство всегда очень болезненно, а когда кого-то любишь, все множится во сто крат. Забудь, ведь пока ты думаешь о нем, он имеет над тобой власть. Самое ужасное — это безразличие, вот и отплати ему этим. Он не заслужил ни ненависти, ни памяти, такие люди заслуживают лишь забвения. — Аминь. Ты там, кажется, чай предлагал? Гриф кивает и, поцеловав меня, помогает подняться. Хочу поблагодарить его за все то, что он сделал для меня, но понимаю, насколько бессмысленны сейчас слова. Эту историю в любом случае надо закончить. Но займусь этим уже после Нового года.