Это все осень

Джеки Отрываю усталый взгляд от монитора и, потерев глаза, отмечаю, что за окном уже темень. Зимой всегда день проходит слишком быстро, но сегодня прям апофеоз, я ж сел за комп часов в восемь утра! Живот возмущенно бурчит, намекая хозяину, что хорошо б в него чего-нибудь закинуть. Я ел сегодня? Да, вроде. Или нет? Че-то точно ел. Собираю со стола пустые кружки из-под чая и выползаю на кухню, где к моему шоку творится абсолютно сюрреалистическая картина: Чижик в моем фартуке «Короля пельмешек» стоит у столешницы и ровно, даже ловко, шинкует капусту. Рядом, сложив руки на груди, стоит Гриф и внимательно наблюдает за процессом, не вмешиваясь. На плите большая кастрюля, в которой варится, судя по аромату, бульон, а рядом прикрытая крышкой сковородка с котлетами. — Охренеть… — только и смог выдать, пробираясь к раковине. В ней валяются пара ножей и ложка, которую мою вместе с кружками. Отмывать засохшую заварку то ещё удовольствие. Наверное, когда-нибудь перестану коллекционировать кружки и начну мыть их сразу. Но вряд ли, конечно. — Тебя покормить? — спрашивает оторвавшийся от созерцания шинковки капусты Гриф. — Только если за приготовлением ужина ты смотрел так же внимательно, как сейчас за капустой. Улыбнувшись мне, Гриф пошел накладывать пюрешку с котлеткой, а я решил сначала перекурить, и пошел на балкон. Да, теперь у нас новое правило: когда на кухне готовят, дымить на продукты нельзя. Как так вышло, что моя жизнь так кардинально изменилась? Когда он вообще успел прийти и почему я не заметил? После Нового года я наутро проснулся с дичайшим похмельем, все же не стоило мешать виски с шампанским. Провалявшись почти весь день у Грифа, так разленился, что проползти аж целый двор от его квартиры до моей показалось мне архисложным, и я внаглую завалился спать у него на ещё одну ночь, и лишь второго соизволил добраться до дома. А потом вдруг с удивлением обнаружил, что отвык спать один. Это так шокировало, что промаялся полночи, а, проснувшись с утра пораньше, решил окунуться в работу. Очнулся, а он тут как тут, будто так и надо. И… это не вызывает отторжения. Будто он, как Чиж, такой же родной, свой. Вернувшись с перекура, попадаю в разгар лекции от Грифа: — А еще я точно знаю, что фея любит эклеры, но не умеет их готовить. Она только пирожки, да блины, насколько помню. Но, Чиж, тебе повезло, ибо я умею, хоть и не ем их сам. Осилишь сегодня третье блюдо? — Фея? Я чего-то упустил? Чиж, у тебя новая дама сердца? На столе уже стоит моя порция, а к ней и свежий салатик. Помню, как-то мы мечтали, что Чиж себе бабу найдет, которая будет нас подкармливать. То, что я приведу мужика, что с упоением будет лепить котлетки, никому и в голову не приходило. Гриф, облокотившись на столешницу, спокойно попивает чай, поглядывая на Чижа, который уже закончил с капустой и приступил к картошке. Щи, что ли, варят? — Ты же с нами на НГ был. Не заметил, что ли? — Эм… Нет. Честно пытаюсь вспомнить. Вроде на Новый год никого, кроме любительницы изысканных цветовых сочетаний в одежде, больше не было. — Наташа, что ли? — ее ж так зовут?.. Чиж, не отрываясь от процесса, очень серьезно кивает, будто мы сейчас о дипломатии говорим. — Натали… Утоли Чижа печали, Натали… — тихонько напевает улыбающийся Гриф, вырывая из меня смешок. Хорошо картошку успел прожевать. — Думаете, путь к сердцу дамы лежит через желудок? — Вкусняшки, комплименты и лазанье по странным местам за вдохновением. Тебе-то как, вкусно? — Очень. Немного стыдно, что вкушаю в одно рыло, но это не мешает наслаждаться. — Слышь, Чиж, — пихает того в бок Гриф — Первый критик оценил твои старания. — Я его старания десять лет оцениваю, могу точно уверить, что мы от уровня минус сто, пришли к твердой семерочке. Слушай, Гриф, а ты-то откуда знаешь, как мадам соблазнять? Не то чтобы я был против, лично для меня это нехилый такой бонус в прокачке жизни с Чижом, но все же выглядит подозрительно. — Догадываюсь. Она же человек, значит, ей понравятся общие интересы или совместное времяпрепровождение. Да и кто откажется от вкусностей? — Та, что по жизни на диете? Ну, знаете, все это женские заморочки на тему «питаюсь исключительно травой и молоком без глютена». Честно говоря, даже не в курсе, что такое глютен. Но они по-любому знают. — Натаха нормальная. Точнее ебанутая, но не настолько. Так, не угнетай, у нас тут сложный процесс, и если ты не хочешь потом жрать пересоленные щи, лопай картоху. Поднимаю руки с зажатой вилкой, типа сдаюсь, и возвращаюсь к ужину. Или обеду? Как назвать прием пищи, если он первый, но в пять часов вечера? Наблюдая за стараниями Чижа и слушая едкие комментарии Грифа, я прикончил свою порцию и уж было потянулся к сигаретам, но вовремя опомнился. Так-то отсутствие привычных удобств не самая большая плата за нормальную еду, а то мы с Чижом уже весь замороженный ассортимент готовой продукции успели выучить. Спалить готовые наггетсы, да так, чтобы их пришлось от сковородки час отскребывать? Люблю, умею, практикую! И вообще, должны быть у идеального меня хоть какие-то недостатки? Беру всё-таки пачку и поднимаюсь. — Пойдет кто-то со мной на балкон? На самом деле, юмор юмором, но я знаю, почему готовить — это не мое. Я слишком отвлекаюсь и увлекаюсь. Обычно это приводит к тому, что заморочусь на какой-нибудь картофелине не той формы, попытаюсь из нее фигурно что-то вырезать, и пока одна картошка превращается в монстрика, другие благополучно сгорают на хуй. Гриф удивляется вопросу, будто забыл о том, что вообще курит, но кивает и спрашивает у Чижа: — Справишься? — Но я тоже хочу курить! — Ща Натахе засниму видео, как тут щи без твоего присмотра перевариваются. Закончишь готовить, хоть обкурись. Чиж надувается как мышь на крупу, но не спорит. Ничего себе дрессировка! — Не слишком ты с ним, — шепчу Грифу, когда выходим из кухни. — С непривычки и такая нагрузка. — Ничего страшного с ним не случится. Пусть старается усердней. И все, что он сегодня готовил, несложное, практически вводный курс с минимумом практики. — Ты с ним помягче, что ли, а то вон он какой тихий стал и послушный, аж страшно за друга. — Он просто Натахе понравиться хочет. Не буду я с ним нежничать, че он не мужик, что ли?! — Как будто мужики так сильно от баб отличаются… — подмечаю я и, заходя на балкон, прикуриваю. Гриф присоединяется, но не отвечает, молча закуривает, задумчиво рассматривая темный пейзаж. Не мешаю ему обдумать его мысли, мало ли о чем у человека душа болит. Но когда замечаю, что он начинает дрожать от холода, прошу подержать мою сигарету, чтобы выйти и вернуться уже с пледом, которым сразу его накрываю, и приобнимаю. Нечего тут. Что за странная привычка мерзнуть и игнорировать теплые вещи? — Спасибо… Как дела? — спрашивает неуверенно, вводя в очередной ступор. Никогда ещё этот простой вопрос не казался таким странным. — Эм… Хорошо. Проект взял интересный. Нужно зарисовать лейбл с иллюзией. Давно такого не попадалось. — Это как? С иллюзией. — Это когда фигура и фон становятся контурами друг друга. Допустим, смотришь первый раз на картинку, видишь деревья. Присмотрелся, а его ветки образуют человека с яблоком. Или когда в шрифте есть пробел, и этот пробел какое-то изображение передает, но увидеть его можно, только если разглядеть. — Ммм. Должно быть и, правда, интересно… — Ага. Ты, правда, хотел спросить об этом? — Нет… Да забей. Глупости. — Гриф, ты же знаешь, что можешь со мной делиться, чем захочешь? Я не кусаюсь. Точнее, кусаюсь, но только приятно. — Знаю, — усмехнувшись. — Мне без тебя хуево спится. Я и забыл… — О чем забыл? — Что без тебя холодно и рука болит, да и вообще… — Тебе надо серьезнее относиться к теплу. Ты ж постоянно мерзнешь! В чем сложность согреть руку? Сейчас же столько приблуд разных… Это ж прям патология какая-то! Мужик всех спасает, а собственные уши согреть не может! Вон Чижик, ходит в своей вязаной ужасной, сука, бордовой шапке и ничего, не шарахаются от него люди, а тут прям будто подростки мы. И рука, ну знает же, что мёрзнет и болит потом! Нет, буду мерзнуть, но термоперчатку себе не закажу из принципа! — Напрягаю? — Да! Я когда вижу, что тебя трясет, мне самому холодно становится. Пойдем уже греться, пока щи от влияния Чижика еще спасти можно. Гриф молча выходит, скидывая по дороге плед на кровать, но, пока он еще не попал в зону видимости Чижа, обхватываю сзади за пояс и шепчу на ухо: — Останешься у меня сегодня? — Да… — на выдохе. — Мне тоже сегодня не спалось. Привык, что ты рядом. И да, вслух это звучит ещё страннее, чем в мыслях, но какой смысл скрывать? Тем более от самого себя. Гриф разворачивается и накрывает мои губы своими, утягивая нас обоих в поцелуй. И так все происходящее правильно, будто может быть только так и никак иначе. Разрываю поцелуй в тот момент, когда тот грозит перерасти в нечто большее, и отворачиваю от себя Грифа, придавая ему для скорости шлепок по ягодице. Дуй уже, спасай щи, пока их ещё можно спасти, а мне поработать ещё надо.

***

Гриф Я просыпаюсь раньше, чем Лед, и нежусь в его горячих объятиях. Мне нравится так начинать день, особенно, когда не нужно никуда спешить и единственная проблема — это желание пойти отлить. Лед вчера работал допоздна, я даже умудрился покемарить, пока дожидался, а, почувствовав его руки, обнимающие меня, сразу же отрубился. Без него спать хуево. Да… как оказалось, без него все хуево. Привычка ли это? Или то самое, о чем не могу перестать думать? Слышу, как меняется его дыхание, и поворачиваюсь, чтобы уловить улыбку и ощутить поцелуй в щеку. Такой он расслабленный. Так и хочется запечатлеть этот момент. — Вставай давай, засоня, нас ждут великие дела! — Есть планы? — как же не хочется выбираться из твоего тепла. — Не-а, но дела по-любому ждут. А если не ждут, мы их поймаем и звездюлей вставим. Чё это они не ждут? Улыбнувшись, встаю, чтобы отправиться совершать утренний моцион. Слышу, как Чижик возится на кухне. Так все тут по-домашнему… И как вот теперь без этого? Уже на выходе из ванной пересекаемся со Льдом, что сообщает мне: — Не, не прав я. Есть одно дело. Не терпящее отлагательств. Мы идём в магазин покупать тебе шапку! А то ту, что тебе так шла, пришлось отдать собаке. Заодно краску себе куплю, а то скоро в мышь превращусь. — Ты красишь волосы? — удивляюсь последнему, даже больше, чем покупке шапки. — Да и зима скоро закончится. Лед смотрит на меня удивленно. — А незаметно? Февраль самый холодный. И впереди ещё много-много зим. — Нет… Да и как я должен был это понять? У него же не радуга на голове, да и брови темные, и волосы он везде бреет. — Значит, ещё и в оптику зайдем, — чмокнув в губы, Лед скрывается в ванной. Не нужны мне очки! Еще чего удумал! На кухне вдохновленный Чижик химичит с продуктами, и я понимаю, что не могу вот так сразу перейти к объективному оцениванию его талантов, поэтому, наплевав на свое правило не курить натощак, пью только воду и сваливаю на балкон. Дым заполняет легкие, а я ежусь от мороза. Так странно… Я ведь не курил до лет семнадцати, наверное, но теперь не представляю, как это. Совсем не помню, было ли без этого хорошо или, может, воздух чище… Как же здорово, что дома озаботился утеплением балкона по всем фронтам, и у меня там чуть прохладнее, чем в комнате. Ага, только я все равно здесь, а не там. А ведь… теперь это не особо и надо. Точнее вообще не нужно. Лед чувствует себя хорошо, больше не надо приходить и тащить его есть. Да и заваливаться просто так тоже больше не могу. Придется привыкать обратно к собственной квартире. Позади открывается дверь и на плечи опускается теплый плед. Лед заботливый. Я так пиздецки сильно не хочу уходить, не хочу возвращать все обратно, к этим встречам раз в месяц и холодным одиноким ночам… Кажется, это было столетие назад, но нет. Лед курит, а я пялюсь на его запястье, что украшает браслет. Я радуюсь мелочам с тобой. И теплому пледу, когда холодно и, блядь, даже будущей покупке шапки, словно сам не в состоянии ее себе позволить. Интересно, как он отреагирует, если скажу? Знаю, что сказанное повлияет на него. Он этого не хотел… И я понимаю, что на девяносто девять и девять, со мной попрощаются, но… Он говорил про принятие и понимание… Конечно, это не относится к данной теме, но все же хочу хоть капельку веры, просто хочу знать, что ему хоть на одну сотую так же… Так же, что… Какая же глупость… Подождав, пока Лед докурит, идем на кухню, где Чижик приготовил омлет. Я просто сажусь на табуретку и начинаю есть, все еще пребывая в мыслях. Страх быть непринятым, отвергнутым, поедает, заставляет сомневаться, что мысли о подобном правильны, но с другой стороны, разве я могу просто молчать об этом? Молчание же тоже можно отнести к вранью… — Спасибо, Чижик, за завтрак, — вырывает из мыслей голос Льда. Я уже, оказывается, съел весь завтрак и пью чай. — А сам чего не ешь? — Хотел сначала на вас проверить. Мало ли. Чижик берет тарелку для себя, а я смотрю на Льда, такого домашнего, приятного… Блядь, как же хочется сказать «моего»… Он пьет чай с длинной шоколадной конфетой и мне безумно повезло, что он не умеет читать мысли. — Зашибись эксперименты. — Я на тебе десять лет их ставлю, ничего, жив. Чижик пробует и… — Тьфу, бля, вы как это ели-то?! Непонимающе пялюсь на свою пустую тарелку. А что я ел-то вообще?! Не помню… Так задумался, погрязнув в лабиринтах своего мозга, что и внимания не обратил на еду. Сказать и потерять все или промолчать и верить, что все прекрасно?! Но ведь не бывает так… Это будет жрать изнутри, не давая дышать, и в конце концов я сорвусь. А все отчего? Оттого, что мне не похуй. — Это было явно не хуже, чем обычно у меня. А кое-кто просто разожрался, пока Гриф нам тут гастрономический рай устраивал. — Да его жевать невозможно! — Говорю ж, разожрался. Нормальный омлет. Даже лук и помидоры не пригорели. Чиж, вздохнув, идет выкидывать свое творение. Что делать, если это предел? Что, если дальше в любом случае будет хуево? Я не наивная девочка, верящая в сказки, и понимаю, что Лед не оценит как ни крути… Блядь, как так случилось, что я вдруг не хочу домой?! Раньше такого никогда не случалось… Но и быть здесь с ним — никем, тоже не могу… — Я тут глянул на себя в зеркало утром, и совесть во мне заговорила набатом. Пора б начинать приводить себя в форму после месячного лежбища, так что сегодня я в зал. Гриф, хочешь со мной? Чижа не зову, он ленивая задница. — И ничего не ленивая! Я просто не фанат спорта, как некоторые шизики. — Хочешь сказать, у тебя задница активная? Чиж, я что-то не знаю о твоём новом сексуальном статусе? — Да иди ты… в пизду! — О нет, это слишком страшно. Чижик фыркает и лезет в холодильник. Вокруг меня такие смешные проблемы… Еда это же такая мелочь… Лед разворачивает новую конфету, и я слежу за его длинными пальцами. — Так чего? Хочешь со мной? Киваю. Конечно же я все хочу с тобой, о чем бы ты ни говорил. — Ну и супер. План такой: ТЦ, потом зал, а потом валяться и ничего не делать. Я ночью сдал проект и теперь свободен аки птичка. Птичка… Да, он так любит свободу, а тут я… Словно клетка… Стоп. Что? Зал? Какой зал? Конный? — Ага, на целых пару часов, пока до телефона не доберешься. — Все-то ты знаешь, Холмс! Дай хоть помечтать. А что мне там делать-то? Я же не умею на лошади кататься. Или он про другой? — Тебе домой не надо? — У меня нету сапог. Или можно без сапог кататься? А в чем? В кроссовках? Это даже представлять странно. Лошади с кроссовками не сочетаются. — Каких сапог? Порвал ботинки, что ли? — А в ботинках тоже можно? Больно не будет? — Что в ботинках? Ты собрался в зимних ботинках в тренажерку идти? Боюсь, тебя без сменки не пустят и будут правы. — Да, бля… — я-то думал… Мои фантазии явно интереснее. Стоп. Но я же не хочу идти в тренажерку. Что я вообще там буду делать? Встаю и перекладываю тарелку. А если это последний день с ним? Тогда хочу. Но там все будут коситься на меня из-за руки. Это не хочу. Да и не знаю, что там делать, теперь… Из мыслей вырывает мельтешение перед глазами — это Лед машет передо мной рукой. Я, оказывается, стою около плиты, на которую поставил тарелку, и пялюсь в окно. — Эй, Гриф, все нормально? Отвисни, мы боимся тебя потерять. Алло, прием! Киваю. Да куда там… Чет все как-то хуево и я загоняюсь, вместо того, чтобы радоваться времени, проведенному с ним. Забрав тарелку, иду мыть. Сначала все идет нормально, но мысли не отпускают. Почему все, блядь, уходят?! Слышится звон, не знаю от чего, не вижу, просто выхожу из кухни, почти на ощупь. Сначала ушла мама. Я так долго не вспоминал этого… Это до сих пор больно, а тогда было еще хуже. Я ни хуя не понимал. В десять лет пацану реветь стремно, поэтому делал это только ночью, в подушку, но папа все равно слышал, приходил и гладил по спине, а ему ведь тоже было хуево, только он, в отличие от меня, держался. А потом Саня. Точнее он не совсем ушел, скорее я прогнал, но ведь если бы он на самом деле хотел, он бы остался. Да, я был зол и у меня адово болела рука, я был обижен, но… Он даже в больницу ко мне не пришел… И после… Только через год, когда я научился жить с этой болью и ненавистью. После был отец. Уже два года прошло. Точно, сегодня именно два года, как его не стало… Я скучаю… Чувствую, как меня обнимают, и нахожу себя в кровати в горячих руках Льда. Жмусь ближе, пряча лицо в его кофте. Не хочу, чтобы и тебя не стало. Не уходи. Хватаюсь за него руками, словно могу помешать, но я не могу. Люди просто уходят… Он поглаживает мою спину. Это несправедливо, держать тебя рядом, умалчивая. Я не смогу. И ты этого не заслужил. Хуево-то как… Он целует мои волосы. А мне реветь хочется, ночью, в подушку. Чтобы никто не видел. Но только вместо подушки ты, а при тебе нельзя. Я не слабый. А так хочется… Глаза жжет, а горло сдавливает. Нет, нет, и нет! Заставляю себя оторваться, не смотря на него. Нужно выйти на балкон, покурить, взять себя в руки. — Хочешь поделиться? — но этот ласковый тон сбивает настрой, а поглаживание плеча словно говорит, что я не один, что меня не прогонят. Я пытаюсь быть реалистом, но так хочется… Не выдержав, снова влетаю в его объятья, сжимая талию. Побудь со мной еще. Не оставляй меня, пожалуйста… Да. Я хочу. Почему это так сложно держать в себе? Почему я вообще это чувствую? Был бы я какой-нибудь школьницей на киноэкране или героиней какого-нибудь романа, вопросов бы к моему поведению не было, но я мужик, взрослый уже, живущий самостоятельно, всегда скрывающий свои мысли, а тут вот что… И как быть? Понимаю, что веду себя как ебанутый, но меня так клинит и от этого самого колошматит, прям как в блендере хуярит туда-сюда. — Я тебя люблю, — выдавливаю из себя с позорным всхлипом, ощущая, как из глаз потекли соленые струи. Я ненормальный, какой-то нестабильный. И сделать с этим ни хуя не могу. Так и хочется закричать, что не виноват в этом. Но виноват же. Надо было все прекратить, так и не начав, продолжать свое спокойное однотонное существование. Я сам пошел дальше. Шел и шел, когда мог свернуть. Я сам выбрал этот путь. Лед, не переставая меня успокаивающе поглаживать, говорит: — Чшшш, Гриф, ну чего ты, как бы я мог тебя не поддержать? Тише, ну, хорошо все будет. Понятия не имею, что случилось, но ты не один, помнишь же, да? А у меня слезы в три ручья как, сука, ниагарский водопад, и я с этим сделать ни хуя не могу. До моего какого-то прибитого сейчас мозга его слова доходят с опозданием, а уж с пониманием дело обстоит еще хуже. Поддержка, да… Я ее чувствую, ощущаю каждой клеточкой, и заботу твою тоже. А потом как гром среди ясного неба меня осеняет, что если он не имеет понятия, то не понял. Я подрываюсь, чуть не падая с дивана, и, вытирая лицо рукавом, ползу спиной в сторону двери, смотря в его обеспокоенный взгляд, что продолжает выжигать изнутри. Хуево все. Хочется орать, чтобы глотка охуела и просто выплеснуть из себя все эмоции, оставаясь опустошенным и ничего не чувствующим. Я ждал, что будет отторжение или фраза, указывающая на дверь, или даже, возможно, конструктивный диалог, хорошего исхода не ждал, так — слабая тень надежды, но явно не непонимания. Меня словно пинком отправили в кривое зеркало и я бьюсь там в бронированную, заколдованную поверхность, не в силах ни выбраться самостоятельно, ни докричаться до помощи. Вижу, что он волнуется, но даже рот открыть не могу. Я как заколдованный. Понимаю, что выгляжу как постоянный жилец психиатрической, но никак не могу собраться. Меня раздробило. Выбило почву из-под ног. Распахнуло ребра и душа теперь вся так и светит своей обнажёнкой. Лед поднимается с кровати и это выглядит как замедленный кадр в фильме, медленно приближается ко мне, словно тоже понимает, что меня пора лечить. Я застываю, когда он присаживается передо мной на корточки. Я все так же молчу, лишь сверлю его глаза, пытаясь залезть и к нему в душу тоже, будто меня приглашали… — Гриф, если ты скажешь, чем тебе можно помочь, нам обоим будет проще. Могу я тебя обнять? Ты меня боишься? Да ты издеваешься?! Сам не понимаю, почему злюсь, но это реанимирует непослушное тело и я кидаюсь вперед, валя на пол охуевшего от перемен парня, в последний момент руку успеваю просунуть под его голову, чтоб не ушибся. — Я, блядь, тебя люблю, — выходит рычаще, так, словно говорю совершенно противоположное. Лед причудливо округляет глаза, видать доехало, я бы даже поржал сейчас, если бы мне было до этого, но ни хуя, все, блядь, сука, серьезно! Продолжаю вдавливать его в пол, словно он прямо сейчас может испариться. — Может…. Эээ… обсудим это в менее агрессивной форме?.. Убью тебя сейчас! Но вместо этого яростно вжимаюсь в его губы своими, прикусывая нижнюю. Он, что естественно, не отвечает и, похоже, находится в полном ахуе, продолжая пялиться на меня, как на инопланетянина. Я отлипаю от его слегка измученной губы и упираюсь в его лоб своим, тяжело дыша и прикрывая глаза. Успокаиваюсь, ощущая его жар через одежду, и когда говорю, голос почти адекватен, хоть и тихо-обреченный: — Да не о чем нам разговаривать, я просто сейчас уйду. — Эм… зачем? — Не знаю… Может, потому что не хочу сидеть за столом, держа себя в руках, выслушивая о невзаимности, и что все нужно прекратить или отмотать назад. Да ни хуя нельзя это исправить. Лучше уж сразу свалить и сходить с ума в одиночестве, чем пытаться делать вид, что все ок. — И… то есть ты собрался вот так вывалить все это и свалить?! — слышу, что тон его голоса меняется. Он начинает злиться. Блядь, да что за дебильное признание такое?! Сам от этого снова взвинчиваюсь и, открыв глаза, пялюсь в его, такие близкие, готовые меня убить. — А че, блядь, за чаем будем рассуждать и сетовать на то, как все так сложилось? — Да я ебу? Нет, блядь, правильно, на хуй обсуждать! Да ты слезешь с меня?! У меня такое чувство, что ты мне не признаться решил, а убить на хрен, чтоб не мучился! Он с силой отталкивает меня от себя, но рука, служащая до сих пор его подушкой, чисто на автомате, хватается за черные пряди. Я злюсь за свою откровенность, за его реакцию, и вместо того, чтобы просто отвалить подальше, перекатываюсь, увлекая его за собой, теперь он сверху, а я понимаю, что у меня от этой нелепой ситуации, от такого растрепанного и злого Льда, встал. Лед молниеносно ослабляет мою руку, зажав в нужном месте, и вот уже обе мои культяпки прижаты к полу за моей головой. Я не сопротивляюсь, наоборот возбуждаясь ещё больше от нашей странной борьбы, местами неудобной, но не адски болезненной. Его лицо снова перед моим и я не могу оторвать взгляд от его губ, зло шипящих мне: — Не смей меня удерживать, когда я об этом не просил! Если я тебе подчиняюсь, это потому что хочу, а не потому что не могу пиздюлей вставить! — Знаю, — рывок вперед, так, что даже плечи с выкрученными руками заболели, и я снова прикусываю его нижнюю губу. Хуй там, а не продолжение. Лед, зарычав, отпустил мои руки и поднялся. Я больше даже попыток его удержать не предпринимаю. Так и лежу с руками над головой. — Я — курить. Хочешь остыть, присоединяйся и, блядь, сделаем вид, что мы адекватные люди, которые умеют разговаривать! Не хочешь, выход знаешь где! Он уходит, а я шумно выдыхаю. Как уйду со стояком-то?! Да и… Не хочу я. Все же, поднявшись, одергиваю кофту и крупным шагом иду на балкон, через комнату Чижика, который, к слову, пялится на меня. Тут стены тонкие? Я как-то раньше не задумывался, слышно ли нас или нет. Молча ухожу на балкон, где морозный воздух тут же проникает через чересчур тонкую одежду, остужая разгоряченную кожу. Закуриваю, наполняя легкие дымом. — Давно? — спрашивает Лед, куря рядом, так же как и я, смотря на засыпающие город снежинки. — Неизвестно. Понял недавно. В новогоднюю ночь. Напрягает? — А сам как думаешь? — Пиздец, наверное. Я бы, наверное, охуел… — Бля, ладно. Хуй с тобой, — потушив сигарету, поворачивается ко мне. — И что ты хочешь? Встречаться? Типа не как друзья с бонусами, а со всей ответственностью? — Какая ответственность? Да, я не ебу, как это «встречаться»… Надо было хоть поспрашивать, вон у Тапка, например. — Ну ты мне признался на хуя? Чего хотел? Только не надо про то, что врать о таком нельзя! Ты знал, как я к такому отношусь, и если реально влюбился, а не какой-нибудь гормональный сдвиг по фазе на фоне хорошего секса, значит, понимал, что риск разойтись не так страшен, как возможность другого. Чего другого? Медленно затягиваюсь, пялясь на начинающуюся метель, и отправляю бычок в пепельницу. Выдохнув едкий дым, поворачиваюсь к парню и смотрю в глаза. — Ты прав. Лучше уж совсем разойтись, чем снова вернуться к тому, что было. Я не хочу встреч раз в месяц и незнания можно ли тебе позвонить. С тобой быть хочу. Рядом. И спать, и есть, и трахаться, где ни попадя, и целовать тебя, и готовить. Все хочу. Всего тебя хочу, со всей хуйней. — Хорошо, — звучит абсолютно спокойное. Вроде на сарказм не похоже. — Че это? — Передумал? — Лед вздергивает бровь и она прячется в длинных черных прядях. — Хуй там. — Ну и все тогда, считай, встречаемся. Доволен? Могу я теперь в зал поехать? Смотрю на него с недоверием. Вот и че у него в башке? Без ста грамм не разберешься. — На хуя спрашиваешь? Я же на дверь замок амбарный не вешал. — Ага, и вел себя абсолютно в пределах нормы. Лед выходит с балкона, иду следом. — Тот на голову грохнутый тип теперь мой парень, — говорит он Чижу, не останавливаясь и идя на выход из комнаты. — Или мужик. Не ебу как правильно. Короче, можешь нас поздравить — мы встречаемся. Мы с Чижиком с охуеванием пялимся друг на друга. Не знаю че он, а я в реальном шоке, что все закончилось этим. Все же, сбросив с себя оцепенение, иду за Льдом, что уже собирает сумку в своей комнате. — С тобой не надо? — Почему? Хочешь, поехали. Шапку заодно купим. — Стремно, — честно признаюсь я. — Кого? — Заметят, что я теперь немощный и будут пялиться. — И чё? — Лед вкладывает в сумку кроссовки и застегивает ее. — Тебе важно их мнение? — Нет. Просто не люблю чувствовать себя клоуном. — Хорошо, мы не будем покупать тебе колпак клоуна. Бля, Гриф, я всех бомжей на районе в шапки нарядил, а мой мужик будет ходить уши морозить? Хуй. — Я не про шапку, — посмеиваюсь. Внутри разливается тепло от фразы «мой мужик». — В зале пялиться будут. — На тебя по-любому бы пялились, ты пришел со мной и ты красивый. Но что-то мне подсказывает, ты не об этом. Лед поворачивается, берет сумку и смотрит в глаза. Ну да, ты прав. Не об этом. — Из-за руки… — как-то нервно дергаю плечом. — Да и что я там делать буду?! — Заниматься там, где не нужна правая рука? Ты ж сам сказал, что хочешь, что началось-то?! Отрицательно мотаю головой и отступаю назад. — Мне только домой надо зайти. Я ничего не начинаю. Просто не по себе. Я и не ходил туда… В клубе раньше свои тренажеры были, там и занимался. — Меня забыли предупредить, что в отношениях обязательно кто-то должен ебать мозги? — тихо, практически сам себе говорит Лед, но я его слышу. — Я думал эта функция чисто у баб… — Не ебу я тебе мозги. Прямо же сказал, что хочу, но стремно, и я там не был плюс еще. Че встал, пошли давай.