Это все осень

Гриф Мы вместе уже три недели, но это не повод для радости. Чувствую, как отдаляемся друг от друга, словно между нами вдруг решили построить Великую Китайскую стену. Когда мы вместе, вокруг даже воздух становится каким-то угнетающим, словно заранее узнали о чьей-то кончине и готовимся. Это ни хуя не счастье, а какой-то траур. Сначала я думал, что это из-за похода в ментовку с видеопризнанием Сивого, но Лед все реже улыбается, все больше выпадая из реальности, погружаясь то в работу, то в новую картину. А я так… Как чемодан без ручек — нести тяжело, а выкинуть жалко. Самое хуевое, что он не идет на контакт. Лед словно закрылся, даже разговаривать стал меньше. Даже влюбленный и вовсю ухаживающий за Натахой Чижик заметил перемены и спросил у меня на днях. А я че? Плечами только пожал. Сегодня я снова пришел позже… Уже две недели задерживался у себя дольше нужного, пытаясь дать нам обоим время. Честно говоря, и не знаю, что делать вообще. К психологу разве ток пойти… Сегодня я пришел уже в десятом часу. Лед, как мне кажется, даже внимания не обратил. Я как незримый призрак. Он сидит в позе лотоса, напротив холста, на котором уже отчетливо можно разглядеть силуэты людей, грызет кончик кисточки, на руках и лице краска. Милый такой. Но на приветственный поцелуй отвечает как робот, снова впырившись в картину. — Гриф, слушай, что не так? — спрашивает задумчиво, а я хмурюсь. Это вот вообще не смешно. Все это. Словно мы заживо себя похоронили, забетонировав входы и выходы, и теперь сидим в склепе, ожидая кончины. — Ты мне скажи. — Не знаю, потому и спросил. Свежий взгляд нужен. Ладно, хрен с ней, — откинул кисточку в стакан и повернулся ко мне. — Как… Лед заметил время на своих огромных часах и удивился. А меня удивляет, как сразу не просек, что он просто не мог спросить о нас. — Оу, уже десять. А ты чего так поздно? Дела какие были? — Нет, — ты серьезно не видишь хуйни, что творится, или намеренно от нее прячешься, решив, что само как-нибудь рассосётся? Это ведь не может так продолжаться… От такого расклада становится совсем хуево, но нам ведь обоим плохо. Зачем я мучаю его, пытаясь приручить водопад или оседлать ветер? Не все должно заканчиваться хеппи-эндом, иногда нужно просто отпустить и жить дальше, а не ломать друг друга. Лед поднимается и разминает затекшие мышцы. Смотрю на его потягивания, на идеальные очертания, на голую полоску живота. Красивый и желанный, и это не меняется. Чувства к нему вообще не изменились из-за этой обстановки закрытых перед носом дверей. Только как дальше? Только на одной своей любви я, похоже, нас не вывезу. Раньше все было легче… — Подожди, отмоюсь и обниму нормально. Поставь, пожалуйста, чайник. Целую его в нос, прямо рядом с полоской черной краски. — А ты ел? — Да, жарил яичницу утром, и потом, вроде, пару бутеров. Поэтому, сейчас собираюсь нормально поужинать, и мне даже не стыдно, что это будет на ночь. Ты со мной или поел уже? И ты так и не сказал, где был. — Дома. Отдирал линолеум в коридоре. И даже не соврал, хотя на ремонтные работы подрядился именно из-за того, чтобы занять время. — А чего не сказал? Я б помог. Ладно, жди, я сейчас. Лед собирает свой кисточковый хаос и уходит в ванную, а я иду на кухню, ставить чайник и искать провизию. Ничего готового не наблюдается, и я принимаюсь чистить картошку и отбивать мясо. Делаю все на автомате, словно сам начинаю роботизироваться. Лед находит меня все там же — у плиты. Картошка уже ждет закипания, а мясо совсем скоро можно будет перевернуть. Он обнимает меня и мне тепло. Странно, что даже с этими переменами в нем, я все равно реагирую на все по-прежнему. Поцелуй в шею запускает по телу приятные мурашки, и я, расслабленный, чуть не пропустил момент, когда надо перевернуть отбивные. Лед разминает мои плечи и после таскания старого, толстого, тяжелого линолеума на помойку, это приятно втройне. — Зачем так заморачиваться? Пельменей бы отварили и хорош. Добавив в кастрюлю с картошкой соли, убавляю газ, а под отбивными совсем вырубаю. — Пельмени ты можешь и без меня поесть, — поворачиваюсь в его руках и припадаю к губам. На нем больше нет краски… Хотя он в любом случае желанный. Любой. Даже с этим своим драконом, который вырос из таракана, в его голове и мешает. — А теперь мне стыдно, что ты весь день на заводе работал, потом дома, и потом ещё сюда готовить пришел. Давай завтра просто что-нибудь закажем, и ты отдохнёшь? — Идеальный план для субботы, но сейчас ты ведь тоже можешь меня накормить… Знаю, шутка тупо-пошлая, но все равно кладу ладонь пониже его пояса. — Я только за, — Лед ласково кусает меня за мочку уха. — Но, Гриф, так вкусно пахнет, впервые в жизни не могу думать о сексе, меня сбивает аромат мяса! Вздыхаю. Так-то в любом случае до ужина еще двадцать минут. Чувствую, что раз он от сексуального удовлетворения отказываться начал, то скоро вообще шарахаться начнет. Я так хочу ему помочь, но как? Насильно мил не будешь, как ни крути… Отступаю от него, снова замерзая. Мне почему-то в последнее время все время холодно, когда мы друг друга не касаемся. — Время еще есть… Курить пойдёшь? — Пойдем, — Лед кивает и первым идет на выход. В комнате Чижика предусмотрительно кутаюсь в плед, прежде чем выйти на балкон. — Было что-нибудь интересное сегодня? Может заказ какой? — вот, пожалуйста, светская беседа двух вампиров, проживших вместе семьсот лет и все никак не решающихся что-то изменить. — Не-а. Полдня рисовал новые эскизы для носков. Чет надоели они, капец, раньше хоть весело было. Лед прикуривает, затягиваясь, а потом подходит, утыкаясь лбом в плечо, и говорит тихо: — Чет устал так… Я вижу… — Могу тебе чем-нибудь помочь? — Да. Ты уже помогаешь. Что-то сомневаюсь. Больше похоже на то, что, наоборот, способствую усталости, но я этого не говорю, а кутаю в плед и его, обнимая. Так и стоим, словно пытаемся ухватиться за это мгновение, не шевелясь, даже забыв про сигареты. Но нам приходится вернуться в реальность, когда сигарета у Льда дотлела и обожгла пальцы. Он с шипением отправляет ее в пепелку, а я, сделав еще тягу, следую его примеру. Лед вздыхает. Ага… Все как-то не так… Мы уходим на кухню и, дождавшись, когда картофель сварится, я принимаюсь делать пюре. Знаю, что нужно уйти, нужно освободить его от этого. Я словно держу его крылья, он не рыпается, не пытается улететь, но осознание того, что не может, давит обоих. Знаю, но по-прежнему здесь. Эгоистично… Мы садимся ужинать, и в этот раз я падаю рядом с ним на диван и целую его плечо. Дай мне еще побыть с тобой. Лед ест, сразу давая понять, что проголодался, а у меня вообще чувство голода отказало, ковыряюсь в тарелке, будто это и не еда вовсе, а гайки какие-нибудь, с полным безразличием. А ел ли я что-нибудь сегодня? Не помню. Обжигающая даже через джинсы ладонь ложится на мое бедро, поглаживая, согревая меня. На миг становится чуть легче в этой действительности. — Ты всё-таки уже ужинал, да? И только из-за меня возился с мясом? — Нет, не ел, просто не хочу. И в любом случае мне несложно приготовить ужин — и вообще, и для тебя в частности. Если бы так заебался, что и этого сделать не мог, я бы сказал. Порезать, отбить и пожарить мясо не сложно, наоборот это отвлекает. Наверное, если бы даже случился апокалипсис, я бы сначала пошел что-нибудь приготовить. Это как немного спокойствия в привычности действий. Лед доедает и, обняв за шею, оставляет поцелуй в уголке губ, и шепчет: — Спасибо. Я вглядываюсь в его холодные глаза, ища в них ответы, которые мне, оказывается, неподвластно понять и делаю сейчас единственное, что могу — целую его губы, притягивая ближе к себе. Теряясь в его запахе, в движениях языков, в тихом дыхании и в почти неосязаемых прикосновениях, я понимаю — что бы ни сделал, ничего не изменю. Так хочу, чтобы он летал… Отрываюсь от его губ, снова вглядываюсь в красивые глаза и, поднявшись, тяну его за руку, уводя в комнату. Похуй на посуду. Мы теряем одежду по дороге, стягивая ее друг с друга. В кровать падаем уже в расстегнутых штанах. Хочу согреться с тобой еще раз. Целую его шею, пока избавляю от остатков шмотья. Когда мы полностью нагие, он лежит сверху, согревая, отвечая на мои неспешные поцелуи. Растягиваю его медленно, поглаживая второй рукой спину. Хочу помнить тебя всегда, даже если память откажет. Ему приходится оторваться, чтобы привстать и сесть на меня, вбирая член, горячим нутром. Я не могу оторвать от него взгляд, запоминаю изо всех сил, ласкаю руками. Мы шумно дышим. В этот раз все тише… Он тоже чувствует что-то похожее? Его движения приносят удовольствие, что разливается по всему телу, но для меня ведь это не просто секс, знаешь? В этот момент ты отбрасываешь свои заморочки, выгоняешь своего дракона из головы полетать и просто становишься моим. Временный момент единения, что после оборвется, и снова, как в ускоренной съёмке, между нами построится стена. А сейчас я могу наслаждаться нашей близостью и не думать о том, что мы снова вернемся в реальность, что нам придётся расстаться. Оттягиваю завершение по максимуму, ты тоже не спешишь, мы оба хотим еще немного этой легкости. А потом я тяну тебя ближе, прижимая к груди, увлекая в поцелуй и, упершись ногами в диван, толкаюсь сильнее, чтобы зайти глубже и утащить тебя с собой, в такой же тихий, как и сам секс, оргазм. Ты незабываемый.

***

Я просыпаюсь раньше. Лед спит, такой расслабленный, а я греюсь в его объятьях, пытаясь насытиться на всю оставшуюся жизнь. Но это так не работает, я знаю. С сожалением выбираюсь из его рук и оставляю невесомый поцелуй в уголке его губ. Мне нужно уйти сейчас… Хватит оттягивать неизбежное. Это нужно сделать и попытаться просто жить. Теперь это кажется таким странным, неправильным — быть без тебя. Вроде и не так много времени вместе, но ты уже пробрался под кожу. Знаю, если скажу о своем решении, ты захочешь поговорить, а потом все закончится тем, что я останусь, по неясным, известным только тебе, причинам. Вижу же, что тебе плохо, но ты все равно продолжаешь упорно это игнорировать. Я не хочу твоих страданий. Встав, нахожу альбом, в котором Лед иногда рисует, а в нем чистый белый лист; сев у него в ногах, начинаю писать, рассказывая то, о чем никогда не смог бы сказать вслух. Думаю, ты и так знаешь обо всем, но вдруг нет… Наконец лист исписан корявым почерком, что косит влево, буквы чередуются — прописные с печатными, — я всегда так писал. Но ведь это такая мелочь, главное не как выглядят мои каракули, а что именно я пишу. Оставляю лист на подушке, еще раз прикасаюсь губами к его, лишь на одну крохотную секунду, а потом, резко встав, иду на выход. Силы начинают оставлять уже на улице. Ощупываю карманы, но не нахожу ни сигарет, ни зажигалку свою любимую, что батя подарил. Ладно… Я не вернусь. На еле переставляемых ногах дохожу до магазина, а потом так же, еле-еле, плетусь к себе во двор, сажусь на скрипучие качели и закуриваю, смотря в небо.

***

Джеки Просыпаюсь от холода. Странно, у меня тепло дома, да и не страдаю я привычкой избавляться по ночам от одеяла, а тут явственно ощущаю его скомканным в ногах. Пытаюсь найти свою грелку, но Грифа рядом не обнаруживается, что почти привычно, он часто уходит на работу раньше, чем я соизволю продрать глаза. Но тут вдруг понимаю, что что-то не так, будто произошло нечто ужасное, неправильное, только… что? Вчера точно все нормально было… Открываю глаза, тут же щурясь от яркого света — опять забыл прикрыть жалюзи, — и вспоминаю, что сегодня суббота. Куда делся Гриф? Опять заморочился завтраком? Блин, просил же его отдохнуть. Вижу же, что устает, но нет, изображает из себя вечный двигатель, настроенный на режим заботы. Зевнув, поднимаюсь, собираясь сходить умыться и прийти на кухню — высказать все, что думаю о его неспособности отдыхать, но понимаю что что-то не так. Тихо. До меня доходит. Не может быть так тихо, если он готовит. Чижик по-любому спит, он с ночной смены, но где Гриф-то? В магазин умчал? Вот не спится человеку. Беру одеяло, чтобы привести хаос на кровати в более-менее надлежащий вид, и тут замечаю вырванный альбомный лист. Он, видимо, лежал на подушке, но я его смахнул во сне и измял. Странно, вроде не рисовал ничего вчера в кровати. Поднимаю, переворачивая, и с удивлением отмечаю, что это письмо. Не записка, по типу «свалил по делам, завтрак на столе», а самое настоящее письмо на весь лист, исписанный косым, чуть кривым почерком. Ничего не понимая сажусь обратно на кровать и просматриваю послание. Глаза сами по себе цепляются за отдельные фразы: «моя любовь», «не пожалел», «не хотел терять», «живи», «прощай»… Что?! Вцепляюсь в несчастный лист так, будто он мне лично что-то ужасное сделал и начинаю с ужасом читать строки, которых никогда не должно было быть написано: «Моя любовь не такая, как описывают в книгах или показывают в кино. Я не романтичен. Но я люблю. Просто это проявляется в другом. Моя любовь — это забота, принятие человека таким, какой он есть и поцелуи. Я люблю тебя целовать, с тобой это поистине прекрасно. Ты осветил мою жизнь, такой внезапный, интересный, ты сразу привлек меня. Я ни на секунду не пожалел о том, что пошел проверять с тобой мое меланхоличное настроение, да и потом, когда звонил тебе. Я вообще не жалею ни о чем. С тобой замечательно все: от утренних пробуждений под твоей горячей рукой и легкой улыбки, до тишины, когда мы просто обнимаем друг друга вечером на балконе. Я знаю, ты пошел на эти отношения, потому что не хотел терять меня, я тоже не хочу, но надо. Я хочу, чтобы ты был счастлив, а со мной ты умираешь, превращаясь в блеклую копию себя прежнего. Не надо так. Живи, слышишь? Своди людей с ума своей улыбкой и неиссякаемой вежливостью, смотри так проникновенно прямо в сердцевину души, шепчи так, чтобы у других ноги подгибались, и они, как загипнотизированные, выполняли твои желания, потому что, как бы это ни скрывали, сами этого хотят. Летай. Будь свободным. Не позволяй никому тебя сдерживать, даже самому себе. Я люблю тебя всего полностью и отдаюсь в твои руки тоже без остатка. Я думал, что в отношениях, в чувствах, придется себя ограничивать, подстраиваться под другого, но нет, оказывается тут все сложнее и проще, нужно быть собой и принимать человека таким, какой он есть. Мне нравится быть рядом. Плечом к плечу. Я совру, если скажу, что хочу уйти. Но как бы сильно ни было мое желание остаться, ты важнее этого, я не могу позволить себе тебя уничтожать. Я не мог сказать тебе этого вслух, нет, это не трусость, я просто знаю, что мы бы поговорили, ты бы сказал остаться, продолжая дальше погибать, но делать вид, что все хорошо. В общем, тут можно долго излагать на тему моей любви и прекрасного, талантливого тебя… И я бы хотел, но оттягивать больше нельзя. Я ухожу. Прощай, Лед, и спасибо за время вместе. Я этого не забуду». Строчки плывут и прыгают, пытаясь уложиться в моей голове. Это… блядь, это до ужаса неправильно все. Черт, Гриф, если ты заметил, почему молчал? Я… меньше всего на свете я хотел делать тебе больно, а теперь… Ложусь обратно на кровать, все еще сжимая несчастный листок в одной руке, и впиваясь взглядом в потолок. Мне не было плохо с тобой, ни единой секунды. Просто… Просто, наверное, мне суждено быть в этой жизни одиноким. Я так и не смог свыкнуться, не успел перестроиться. Я всегда в непонятной ситуации ухожу в себя или в работу, абстрагируясь от мира, это мой способ самозащиты. Я думал мне просто надо больше времени. Мне и до этого нужно было время, но ты никогда не мог надолго что-то растягивать. Появилась проблема — надо решить, понял, что проснулись чувства — надо расставить точки над «и», заметил, что мне плохо — и вот… Сам все решил. Пока я рефлексирую, ты избавляешь меня от возможности самому принять решение, которое, возможно, станет для меня болезненным. Мне всегда нравилось это качество в тебе. Не знаю, возможно, у меня где-то на задворках сознания осталось выдолбленное отцом понятие о том, каким должен быть настоящий мужчина. Я не смог стать им сам, зато нашел себе тебя. Забавно. Было бы. Если б не хотелось так сильно удавиться. Тяну с прикроватной полки телефон и кручу в руках, не решаясь. Гриф написал, что не хочет это обсуждать. Он все решил. Ну, а мне… Черт, мне хочется хотя бы извиниться. Вздохнув, набираю знакомый номер. Я почти на сто процентов уверен, что трубку он не возьмёт, и уже готов слушать бесконечные гудки, но внезапно, на том конце раздается тихий, безжизненный голос: — Да? — Почему? — вылетает на выдохе, я даже подумать не успел о вопросе и его значении, он сам вырвался. Почему не сказал раньше? Почему не попытался исправить? Почему я тебе ничего не сказал? Почему все так? И почему тебе тоже хреново, раз ты сам на это пошел? Гриф вздыхает, и я слышу, как вокруг него бушует ветер, скрипят старые качели. На улице? Опять мерзнешь. Когда ты уже научишься себя беречь? — Из-за любви… Она оказывается сильная. — Любовь… И что теперь? Просто оставить как есть и сделать вид, что ничего не было? — Я так не смогу. Это все вообще очень непросто. Я очень хочу, чтобы ты вернул себя. — Гриф, мне не было плохо с тобой. Никогда. — Знаю. Но и очень хорошо, как это должно быть, тоже. — Гриф… Переключаю телефон на громкую связь и, откинув в сторону, сажусь, подтягивая к себе колени и утыкаясь в них лицом. Хочется свернуться калачиком и исчезнуть, не ощущать больше вот это все. — Это не из-за тебя… Я думал, мне просто надо больше времени. — А если нет? Не хочу, чтоб ты мучился, мне от этого тоже несладко. — Но мы даже не попытались проверить. — Это как рисовать кисточкой в воздухе, потому что холст еще не куплен. Ничего не получится, если один из нас не готов. — Мы больше не будем общаться?.. — Я бы не хотел лишать себя этого, но… Это как пить кислоту и надеяться, что когда-нибудь боль пройдет. Я больше не смогу вернуться назад, а ты не готов пойти вперед. Давай дадим нам обоим время, ладно? Может, позже станет легче… Я не собираюсь пропадать, и ты знай, что всегда можешь ко мне обратиться. — Гриф, ты же меня знаешь. Я не обращусь. Я никогда не буду делать того, что заведомо может принести человеку боль. Если б я тогда хотя бы предположил, к чему приведет тот поход к рыжему чудику, на месяц дома бы заперся и носа не совал в чужие непонятные квартиры. Столько лет прятаться, боясь, что мои тараканы сделают с кем-то то, что когда-то сделали со мной, а потом так по-глупому влезть и разбередить другому душу. И чем я лучше, чем он? Тем, что причиняю боль и себе? Но от этого не легче. — Оставь мне надежду на то, что еще когда-нибудь смогу тебя поцеловать. — Я буду скучать… — говорю, уже завершившему вызов телефону. Не успел… внутри так пусто и холодно, что меня начинает бить мелкая дрожь. Подтянув к себе одеяло, укутываюсь так, будто оно может укрыть от внутренней никчемности. Почему, если нет ноги или руки, тебе дают инвалидность, а если что-то сломано внутри, никто этого не замечает? Я пиздец как устал от одиночества. Но и спасти себя от него не в состоянии. Слез нет. Я запретил себе проливать влагу в тот вечер, лежа в луже воды и собственной крови, замерзая. Сказал, что если удастся выжить, никто и никогда больше не увидит моего унижения. Но сейчас, хоть мои щеки и сухи, отчётливо ощущаю, как захлёбывается в истерике душа. Надо же, а я-то уже начал думать, что ее у меня нет…