Это все осень

Джеки Открываю дверь и тут же попадаю в аудиопорно. Охи, ахи, скрип старого дивана заполнили весь коридор, будто они прямо в нем трахаются. — Ва-а-алерааа! — особенно протяжно стонет Наташка, когда я уже почти докрался до кухни, и наконец все стихает. В отличие от моей комнаты, звукоизоляции в квартире больше нигде нет и, если уж откровенно, это начинает подбешивать. Уже готов сам ему денег на ремонт дать, лишь бы прекратить пытки ее — на удивление басистым — голосом. Вроде ж в жизни он у нее вполне обычный, женственный, а орет так, будто в роду медведицы были. Чижик, кстати, не такой громкий, и у меня закрадывается впечатление, что кто-то там явно симулирует, но это не мое дело. Пройдя к холодильнику, достаю лоток и, открыв, с любопытством осматриваю содержимое: гуляш с гречкой. Гриф, поняв, что, когда я работаю, для меня даже наложить себе готовое в тарелку невыполнимая задача, стал оставлять уже собранные обеды-ужины и, если обнаруживает, что я в его отсутствие к лотку не притронулся, смотрит так, что хочется немедленно спрятаться в каком-нибудь бункере. Чем глубже, тем лучше. Ему даже говорить ничего не надо, а уж от его вздоха такой лавиной стыда накрывает, что теперь хочешь не хочешь, есть приходится. Закинув лоток в микроволновку, включаю вытяжку и, достав заныканную от Грифа на холодильнике пепельницу, закуриваю. Бля, а чё делать? На балкон не пойдешь, там шпилятся, в тамбур тоже — у соседки аллергия на табак, а в подъезд я и сам не пойду. Сигарета заканчивается одновременно с пиликаньем микроволновки. Но поесть нормально не судьба — стоит мне начать, как на кухню вплывает нагая, сука, Наташка! Ну как нагая… не назвать же одеждой зелёные трусы с изображением веселого помидора на заднице. Бля, кто вообще покупает трусы с помидором?! — Наташ, блядь, вы ж тут не одни, накинь хоть халат! — возмущаюсь я, прикрывая рукой глаза, чтобы не пялиться на огромные ареолы сосков. Это вообще нормально, что они у нее на полсиськи?! — А чё такого? Ты ж гей, — беззаботно заявляет эта… аморальная женщина, и я слышу, как она дзинькает стаканом и включает воду. — Типа как подружка. — Хуюшка! Давай мы с Грифом будем по дому голые шляться! — В смысле вы? Вы ж мужчины! — Вот именно! Боже, дай мне терпения, а ей мозгов! Слава яйцам, Натаха удаляется, а я грустно смотрю на свой обед. Ну вот, весь аппетит перебила своими дойками. Так-то у нас никогда с Чижиком проблем в этом плане не было. Он водил баб, мне они никогда не мешали, но Натаха — это кадр! С тех пор, как они с Чижиком начали гормонально общаться, наша квартира приобрела нехилые изменения. Ванная как-то незаметно, постепенно наполнилась сотней флакончиков и баночек непонятного содержания, в раковине стали появляться длинные волосы. О, волосы были повсюду! Бля, у меня тоже длинные, но я не линяю, как кошка в период линьки! У туалета теперь стоят прокладки. На мой недоуменный вопрос, а не хочет ли она их хотя бы на полочку переложить, мне выдали получасовую лекцию, которая сводилась к двум истинам: «Что естественно, то не безобразно». «Я — мужлан, притесняющий права женщин». А я просто попросил их поднять, чтобы не натыкаться каждый раз, как мою полы! Не хочу я их трогать! Горестные размышления о захвате любимой квартиры прерывает пиликанье уведомления на телефоне. Прикурив ещё одну сигарету, с удивлением обнаруживаю, что это смс от Грифа. Он редко мне пишет, обычно звонит. Вчера он ушел ночевать к себе, сославшись на дела, и попросил не строить планы на сегодняшний вечер, пообещав сюрприз. Ночевать без него было стремно. Я опять привык к своему гигантскому плюшевому медведю, которого обнимал каждую ночь. Несмотря на то, что съезжаться я наотрез отказался, мы все равно постоянно ночуем вместе, то у меня, то у него. Да просто как-то странно расходиться после секса на ночь глядя, когда можно спокойненько лечь поспать, не одеваясь и не топая никуда. Так-то, у нас практически все было, как и до расставания, но что-то неумолимо изменилось. Я больше не чувствовал себя загнанным в клетку или чем-то обязанным. Пожив без него, понял простую истину — с ним лучше, чем одному. Я действительно не хочу ни с кем спать, меня абсолютно не тянет гульнуть в Диснейленд и на самом деле все гораздо проще, чем себе напридумывал. Теперь я просто живу, как хочется, и делаю, что хочется, с небольшой оглядкой на Грифа и его комфорт, что никак не напрягает. Наоборот, нравится видеть его довольным и хочется прикладывать к этому усилия. Не потому что надо из-за какого-то там статуса, а потому что не хочу больше видеть, как из его глаз пропадает дождь, который так мне нравится. Чет совсем задумался, даже не заметил, как сигарета закончилась. Потушив, открываю сообщение. «Ты впервые увидишь меня в рубашке». И скрин электронного билета на выставку художественной фотографии «Дождь». Выставка? Своеобразно. Не замечал за Грифом любви к чужому искусству. Ну, кроме моего, но это не считается, у него предвзятое мнение из-за чувств ко мне. И кроме собственной любви к фотографии. Типа, решил свидание, что ли, устроить? Но зачем идти туда в рубашке? А моя-то чистая? Странно будет, если он — при параде, а я в футболке. Спрятав лоток в холодильник, а очищенную пепельницу — на него, топаю в комнату, наслаждаясь очередной арией от Наташки, и, закрыв дверь, приступаю к перебору шкафа. Рубашки находятся, аж две, и обе черные. Ну и ладно, не ходил в светлом и начинать не буду. В назначенное время подъезжаю к местному ДК и, не подходя, набираю Грифа. На мне рубашка, черные джинсы, ради такого случая всего с одной цепочкой, и, да, я заморочился, черные туфли. — Да? — отвечает на том конце серьезный Гриф. — Да, милый, я тоже рад тебя слышать, — посмеиваюсь и достаю сигарету. Эта забавная привычка Грифа не смотреть, кто звонит, всегда меня веселит. — Ты уже приехал? Обойди здание слева. Курить хочу, пиздец. — Да, мой король, ваш покорный гонец спешит спасти вас от никотиновой голодухи. Скинув вызов, прячу сигарету обратно в пачку и иду, куда велели. Оказавшись около самого ДК, обращаю внимание на большой рекламный постер в виде фотографии и замираю возле. Снимок под старину, но, судя по тому, что изображено, явно современный. Снимали сверху, скорее всего с крыши, откуда фотограф запечатлел вид на город, залитый дождем. Вроде обычный кадр, но есть в нем что-то завораживающее и до боли родное, будто я точно знаю, что именно испытывал фотограф в момент съемки. Я так завис, вглядываясь в мелкие детали, что пришел в себя только после того, как мимо промчал громкий мальчишка в желтой кепке, задев плечом. Стряхнув оцепенение, обхожу здание с левой стороны и вижу Грифа у запасного выхода. На нем, как и на мне, черная рубашка, туфли, единственное отличие — брюки. Шикарные, стрейчевые, обтягивающие не менее шикарные ягодицы, на одну из которых тут же кладу ладонь, сжимая. — Привет, — улыбаюсь. Настроение где-то над облаками, не меньше. — Скучал? Гриф меня первым делом целует, показывая, что да, скучал, и только после этого отвечает: — Естественно. Готов к вечеру? Упьемся с тобой вишневым соком. — Безалкогольное пати в ДК? Конечно готов! — Там шампанское будет, но я его не хочу. Как день прошел? Ты ел? — Ммм… Почти, — уклончиво отвечаю, прикусывая мочку его уха, на что получаю в ответочку сжимание ладони уже на моей ягодице. — Отшлепаю. — О, а если я ещё раз пропущу обед, могу рассчитывать на повторение того лесного приключения? — Если ты не будешь забывать есть каждый день в течение месяца, я установлю этот крест у себя в комнате. А то пылится там под кроватью, бедный. — Я не забывал, — морщусь и, отстранившись, достаю сигареты, протягивая одну Грифу. — Пошел, погрел, а потом приперлась голая Наташка и есть перехотелось. — А у меня дома никаких голых баб… Он закуривает и подаёт мне огонёк, от которого я тоже затягиваюсь. — У тебя и компа моего нет, где мне там работать-то? — То есть перетащить комп задача невыполнимая? — Там стол большой, его разбирать тяжело. Понимаю, что хрень морожу, но блин… боюсь я. Тупо боюсь, что не будет возможности в случае чего закрыться в своей норке. — Куплю тебе новый. — У тебя негде поставить мольберт и, ты прикинь, как тяжко будет перетащить к тебе содержимое шкафов? Куда мы денем тот хаос из красок? — На балкон, — Гриф затягивается и уже ласково: — Льдинка, было бы желание. Вздыхаю. Ну да, сам понимаю, что все мои отмазки шиты белыми нитками. — Ладно. Дело не в этом. Я просто боюсь. — Чего? — Что в случае чего некуда будет вернуться. — Даже если предположить такой нехороший вариант, что тебе понадобится… Думаешь, я тебя сразу из дома выставлю? Или что Чижик тебя на порог не пустит? Или что в городе вдруг резко перестанут сдавать квартиры? — Не хочу другую, я к этой привык. И если съеду, Чижик тоже. Мы уже обсуждали это как-то давно. Бля, Толь, я просто боюсь перемен. Сейчас все устаканено, а переезд это… — неопределенно взмахиваю рукой и отвлекаюсь на сигарету, делая затяжку. — А если ты не съедешь, то он тоже будет там с Натахой жить? Перемены всегда волнительны, но, не сделав шаг, так и останешься на одном месте и не узнаешь, что там дальше. А что, если мне нравилось это мое место? Я его слепил с нуля, да и квартира эта… она стала тем самым убежищем, в котором я укрылся, скрываясь из родного города. Первое, что было чисто моим, она стала символом свободы от родителей, от прошлого. Понимаю, что цепляюсь за призрак, но… — В любом случае, прежде чем переезжать, надо как-то обустроить мне рабочее место. Давай это потом как-нибудь обсудим? — Ага, — Гриф чмокает меня в губы и, затянувшись последний раз, отправляет бычок в трехлитровую банку, забитую выкуренными сигаретами. Повторяю за ним, и мы подходим к двери, но не заходим: Гриф тормозит и, посмотрев в мои глаза, нежно проводит ладонью по щеке. — Порадуемся этому вечеру вместе, ладно? Но если тебе что-то не понравится, не молчи. Хочу знать твои мысли. — Ладно, — просто соглашаюсь. Что мне там может не понравиться? Я редкий гость на таких мероприятиях, но раньше захаживал, больше для новых знакомств и сплетен, чем ради самих работ. Он целует меня ещё раз и заводит в темный коридор, тормозя, чтобы запереть дверь на ключ. Не знал, что он как-то связан с дворцом культуры, но решаю пока не спрашивать. Идём дальше и попадаем в общий зал. По стенам висят фотографии, много, очень много, между ними гуляют люди, разглядывая и тихо переговариваясь, и среди них замечаю ярко-рыжую макушку Тапка, что носится туда-сюда в абсолютно хаотичном порядке. Ясно, выставку кто-то из своих организовывает. Мы присоединяемся к блуждающим и тормозим у первой, ближайшей к нам, фотографии. Это дом. Не новый, видно, что переживший многое, но в предрассветном тумане он выглядит завораживающе живым. Кадр, видимо, сделан из окна здания напротив, поэтому видно мокрую после дождя крышу. И окна. Их там с десяток, в одних горят лампы, что являются единственными источниками света на фото, и у меня появляется непреодолимое желание коснуться этого света, чтобы почувствовать его тепло. Но дом выглядит как-то очень знакомо. Оглядев фото еще раз, до меня доходит, что это… Мой дом! Просто фото сделано в необычном ракурсе и свете, вот я его и не узнал. Ошарашенно перевожу взгляд на подпись. Печатными, до боли знакомыми, скошенными влево буквами, выведено: — «Гриф»?.. — читаю вслух, еще до конца не веря. Когда он успел так научиться снимать? Организовать выставку? Почему… Почему он мне ни разу не показывал свои работы? — Я был рядом. — Когда было сделано это фото? — не знаю почему, но из всех вопросов, что бьются в моей голове, этот неожиданно кажется самым важным. — В марте. Тогда дождь лил все выходные. Рядом… Оглядываюсь, присматриваюсь внимательнее. Меня окружает множество фотографий мокрого города: на многих дождь в самом разгаре, порывистый, смешанный с ветром, на других чуть моросит, есть отражение ослепительного солнца в луже, и окна в каплях, и просыпающийся после ливня город, но чаще всего тут встречаются мой дом и мой двор. А на каждой фотографии одна и та же подпись косым почерком. — Гриф, я поверить не могу… Это прекрасно. Ты действительно вот так видишь мир? Он скованно кивает, будто не ожидал моей такой реакции, и тепло улыбается. А мне так обнять его хочется! Да блин, к черту, чё, два мужика в галерее по-дружески обняться не могут? Поворачиваюсь и заключаю его в объятия. И тихо, почти шепотом: — Почему не показывал? — Хотел сделать сюрприз, — приобнимает в ответ, но через пару секунд нам приходится отстраниться друг от друга. — И чтобы твое мнение было непредвзятым. — О, не переживай, я ещё на фотке, что на вывеске, завис. Мне показалось, что в ней есть что-то родное. Теперь понятно. Фотограф. Гриф улыбается ещё шире, да так что в уголках глаз появляются складочки, но, к сожалению, быстро берет себя в руки, поумеряя свою улыбчивость, и берет со столика сок, протягивая его мне. — Вишнёвый. Мой любимый, — улыбаюсь ему в ответ. И как я мог подумать, что с этим человеком мне может быть неидеально?.. — Я тогда запомнил. А дома пиво с таранкой есть. Пойдем дальше? Это еще не все. — Не торопи, вечно ты торопишься. Дай рассмотреть каждую. Мы медленно проходим по всему залу, и я не перестаю удивляться, как Гриф умудряется поймать и увидеть завораживающую красоту в, казалось бы, унылом пейзаже. Я сам очень часто рисую дождь, более того, он присутствует на восьмидесяти процентах моих картин, но они написаны не красоту передать, а выплеснуть на холст мое внутреннее состояние. Тут же каждая фотография именно завораживающе красива. Для человека, взявшего в руки камеру пять месяцев назад, это шедеврально. Когда мы завершаем почетный круг, Гриф хватает меня за руку и явно нетерпеливо ведет в соседний зал. Ох, надеюсь там не фото создателя в стиле ню. Но стоит поднять взгляд, и резко торможу. Мне не нужно вглядываться в работы, что висят в этом зале. Я знаю каждую наизусть. Каждую деталь, каждый мазок. — Нет… — шепчу, не в силах сдвинуться. — Закрыть зал? Отрицательно машу головой, но не успеваю ответить, потому что к нам подлетает рыжий Тапок, и тихо пищит: — У нас есть покупатель. — И? Ты че пищишь-то? Это и было создано для продажи. — Ты же не назвал определенную цену. «Сколько не жалко» не считается. А он такую сумму предложил… Мне плохо! Надо выпить! — Не смей. — Это же Вихреньев! Ты что?! Я уже могу спокойно помирать! — Тапок, возьми себя в руки и иди работай. Все продавай и пей потом, сколько хочешь. Рыжий качает головой и уходит, а Гриф поворачивается ко мне и спрашивает: — Ты знаешь кто такой Вихреньев? — Без понятия. Знакомое что-то, но я никогда особо не интересовался всей этой творческой тусовкой. — Чё хоть продали-то? Тапок так «чудесно» объясняет… — Мы последние сутки почти не отдыхали. Устал он, наверное. Вон ту, видишь, табличку повесили? Как по мне, так Тапок всегда малец припизднутый, независимо от количества часов сна. Поднимаю взгляд и ещё раз смотрю на картины. Их развесили в интересном порядке, от нейтральных, в спокойных тонах, до самых темных, что были написаны в дни особенно эмоционально-тяжёлые, после идут все светлее и светлее, а завершается круг солнечными и яркими. Я как-то и внимания не обращал, что у меня так много позитивных картин. Но та, что купили, висит строго по центру. Самая, наверное, тяжелая из всех моих работ. Если смотреть издалека, то кажется, что на ней никаких цветов, кроме черного и алого, но я-то знаю, что вбухал в нее добрую треть своей палитры. И ни капли черного. Две израненных руки по краям, и кровавая цепь, связывающая между собой запястья. Какому психу понадобилась эта чернуха? — Гриф, скажи откровенно, ты б повесил такое дома? — Ту, что я хочу видеть дома, и так там. К тому же эта слишком… Что-то ближе к ужастикам. — Ну да, она ж абсолютно негативная. На кой черт это кому-то могло понадобиться? — Может, у него есть пыточная? — Бля, не хочу об этом думать. Но мне все равно любопытно! — Ты что, хочешь найти этого мужика сейчас? — Нет. Если честно, я б вообще отсюда ушел. Не очень люблю смотреть на свои работы. Каждая из них ассоциируется у меня с теми чувствами, что испытывал во время их создания, и большинство не были радостными. — Ну и пошли. Тапок тут и без нас справится, а потом сообщит, едешь ли ты со мной в Питер. А я наконец-то нацелуюсь уже. Киваю и сам иду на выход. А уже много позже, валяясь расслабленным и голым на новой кровати Грифа, узнаю, что в Питер мы всё-таки едем. Тапок умудрился продать все. Мы выручили за один день четыреста сорок тысяч. Гриф После прекрасных четырех дней в Питере и кучи фотографий, даже тех, где Лед в дождевике лазает со мной по крышам, я занялся наконец ремонтом на балконе, точнее попытками создать рабочее место для моего любимого художника. Все же отпуск я провожу как-то странно, то в Воронеж мотался и спаивал алкаша, то, вот, полки устанавливаю, и конкретно эта почему-то не хочет входить в пазухи. Сучка ты такая, я же тебя сделал так же, как и другие, и размер тот же. Ну давай, лезь уже, милая. Полка моих страданий не разделяет и остается все такой же строптивой. Порычав, откладываю деревяшку и закуриваю. Коза она, а не доска! И тут за спиной тихо открывается дверь, а дома я, к слову, один и у меня от этого начинают шевелиться волосы на затылке, а сердце прыгает куда-то в горло, начиная там сходить с ума. — Гриф! — врывается мой холодный вихрь на балкон, скидывая на пол что-то тяжелое. — Это невыносимо! Я переезжаю! Успокаиваюсь изо всех сил и поворачиваюсь к парню, крутанувшись на пятой точке. Весь взъерошенный, с влажными волосами, глаза зло сверкают. Терминатор мой. Того и гляди убьет. — Сначала целуй, потом рассказывай, — тоном, не терпящим отлагательств, говорю я. Ишь чего удумал, влетел к своему мужику, напугал до усрачки и даже не целует. Беспредел! Рыкнув, он нагибается и, рывком ухватив, притягивает к себе, яростно целуя, но, подуспокоившись, переводит все в более нежное русло. — Спасибо. Полегчало. Лед плюхается ко мне на пол и, подвинув пепельницу ближе, закуривает. Я тоже вспоминаю, что вообще-то курю и стряхиваю пепел. Чуть ковер не испортил. — Всегда готов гасить твою ярость собой. Обращайся, — интересно, какой будет секс в таком состоянии. — Что случилось-то? — Наташа! Бля, у меня скоро глаз будет от этого имени дёргаться! — Понимаю. Она очень неспокойная. И беспардонная. И очень некрасиво ест. Что она сделала сегодня? — Да хрен с тем, как она ест! Она считает меня бабой! — Эм… Серьезно тебе говорю, ты — не похож. Мне точно не мог понравиться парень, похожий на девушку. — Я в курсе! Прикинь, пошел я, блядь, член брить. Сижу на ванне враскоряку, в одной руке станок, в другой гель, музыку слушаю, никого не трогаю. И тут распахивается дверь, и влетает эта выдра! У нас замок-то уж лет пять сломан, Чиж по пьяни там заперся, пришлось вскрывать, хотели новый поставить да забили. Зачем он нужен? И так ясно, занята ванная или нет. Было всем ясно, пока не появилась эта маньячка! Теперь мне очень интересно побрил он или нет, и двигаюсь ближе. Я просто у него там волос никогда и не видел, мне на такое смотреть запрещено, а любопытно же. Знаю, что представить несложно, но все равно хочу. — И знаешь, что она сделала, когда увидела?! Извинилась? Вышла? Хуй! Улыбнулась, села на край ванны и предложила мне свои полоски для депиляции ног! На моё охуевшее: «Тебя ничего не смущает?» эта звезда заявила: «Нет, а должно? Ты ж тоже по мальчикам, значит, мы одинаковые!» — Я бы ее обоссал, — посмеиваясь, говорю я и, последний раз затянувшись, отправляю бычок в пепелку. — Не буду я на нее ссать! Фу! Я просто вещи собрал. Приютишь беженца? — Мой дом — твой дом. Если ты не заметил, я тебе уже сто лет это предлагаю. Кладу руку на его бедро и начинаю поглаживать. Льду похуй, он курит и опять начал заводиться, но не в нужную мне степь. Забей на Натаху, тут есть я! Рука скользит выше и находит идеальное для себя сейчас место — на его ширинке. Лед смотрит на меня и говорит серьезно: — Мне срочно надо тебя трахнуть. Мой член получил моральную травму! Его сравнили с вагиной! — Я очень за, но пошли в комнату, а то нам с моими соседями еще жить и жить. — Как будто это тебя когда-нибудь смущало! — Лед фыркает, тушит сигарету и встает, следую за ним. — Нет, но будет еще миллион случаев, когда мы нашумим на балконе, если есть возможность, лучше избежать. Лед переступает через чемодан, что прилег отдохнуть посреди комнаты, и, направляясь к кровати, попутно раздевается. Я тоже не торможу и начинаю скидывать шмотки от самого балкона. — Льдинка моя, — слегка с напевом зову свою злюньку и, дождавшись, когда он повернется, сразу же целую. — Согрей меня, я весь замерз. И похуй, что на улице сегодня плюс двадцать пять. Целую его шею, но быстро перемещаюсь ниже, стаскивая с него боксеры. Как выяснилось, побрито наполовину и тут простая легкая и темная щетина. Подняв взгляд, открываю рот и высовываю язык. Чет меня все больше и больше на пошлости всякие тянет. Сразу видно, что я ценитель небесного порно. У самого встает просто от ситуации. Лед обхватывает мою голову обеими руками и толкается бедрами вперед, загоняя член в мой рот. Стон вылетает сам собой и очень дурацкий, как у фембоя, прям. Надо заканчивать с просмотром видео восемнадцать плюс, похоже. Лед возвышается надо мной, такой сексуально-яростный и начинает быстрые толчки, не отводя взгляда. Мне очень нравятся первые минуты совместной жизни, прям идеально. Долгой ебли моего рта не выходит, он хватает меня за шею и, потянув вверх, кидает на кровать. Падаю на нее спиной и улыбаюсь, как идиот. У меня давно не было снизу, я так-то тоже хочу! Вижу, как в нем просыпается зверь и сверкает на меня своими острыми глазищами, того и гляди проколет насквозь. Призывно раздвигаю ноги. Лед так быстро оказывается надо мной, что я шумно выдыхаю. Найдя в кровати смазку, кусает за сосок, отчего я несдержанно всхлипываю. Выдавив гель на руку, второй обхватывает мои руки и заводит за голову. Люблю, когда он меня удерживает, когда такой властный, что хочется кончать от одного вида на него. В меня проникает палец и начинает быстро растягивать. Лед, не моргая, следит за мной, смотря в глаза, кончики его еще влажных и мягких волос касаются моего лба. Он такой… Коршун прям. Второй палец сопровождается сокращением дистанции, и мою нижнюю губу засасывают. А я тут пытаюсь удержаться, чтобы не начать просить «еще», «больше», «глубже». Он кусается, слегка меня отрезвляя. Внутри так хорошо, три пальца активно двигаются, вырывая из меня стоны, которые не сдерживаю, наслаждение разносится волнами по телу, но все же я уже жду не дождусь, когда почувствую его самого. Лед останавливается, отпуская меня из захвата, и, отстранившись, нежно массирует простату, а я почти с воем вздрагиваю от прошибающего удовольствия. Безумно хорошо, но мало. Его вторая рука ласкает мое тело, медленно спускаясь от плеча к бедру, звонкий шлепок по боку филейной части и его пальцы пропадают, чтобы он надел резинку, а в следующую секунду схватил за ноги и резко потянул на себя и чуть вверх. Тяну свои ноги ближе к телу, обхватывая под коленями. Я, блядь, изогнусь, как захочешь, только давай уже! Не могу больше ждать! Он резко толкается внутрь, вышибая из меня воздух, глаза непроизвольно закатываются, до такой степени остро это ощущается. Но, Лед, не давая привыкнуть, сразу же выходит. А потом проделывает эту манипуляцию еще и ещё, доводя до сумасшествия, до помешательства. Я не могу ни о чем думать, кроме него самого и его охуенного члена, что таранит меня вновь и вновь. Он входит снова, но на этот раз останавливается, приближаясь ко мне, и спрашивает: — Что ты хочешь, Гриф? Я вообще уплыл уже, а ты, изверг, разговаривать удумал?! Нашел время! Переборов головокружение, облизываю пересохшие губы, но все равно пребываю в каком-то опьяненном состоянии. — Хочу… тебя, — голос выходит тихим, молящим и малоадекватным. — Хочу ощутить твои чувства. Чет совсем меня повело… Я вроде и смирился, что хуй дождусь от него чего-нибудь большего, чем есть у нас в настоящем, но, видно, все равно в глубине души хочу знать, понять… Вроде считаю себя взрослым и неромантичным, но… Оказывается мне, несмотря на все это, важно знать, что ему со мной не просто хорошо, важно знать, что если и не любовь, то хоть что-нибудь. Лед безэмоционально смотрит мне в глаза. Я не понимаю, что у него в голове, вообще по лицу и глазам ничего не понять. А потом наклоняется и так ласково и чувственно целует, что у меня в груди щемит. Отпускаю ноги и притягиваю парня ближе, вовсю поглаживая его спину. Я умру с тобой. Столько эмоций сейчас… Просто пиздец. Сразу стало понятно, что зверь, живущий в этом парне, меня сегодня не выебет, сегодня меня ожидает другая программа. Лед ласкает меня и, кажется, его руки и губы везде, он словно укрывает меня одеялом из нежности. Я каждой клеточкой ощущаю такое теплое, всеобъемлющее чувство, отчего где-то внутри даже больно, но так сладко. То, что происходит сейчас нельзя назвать сексом, я вдруг резко понял разницу между обычным соитием и занятием любовью. Он показывает свои чувства нежными поцелуями, ласковыми поглаживаниями, медленным скольжением члена внутри меня. И от всего этого меня так штырит, что боюсь разреветься, как эмоционально нестабильная личность. А с другой стороны, разве он не примет меня? Разве оттолкнет? Нет. Мы уже связаны, так крепко, что еще немного и начнем врастать друг в друга, переплетаясь невидимыми нитями. Сейчас наши души соприкасаются — это единение, и разве я могу закрываться сейчас? Точно нет. Отбрасываю все мысли и отдаюсь ему так же, как и он мне, полностью, без остатка, нараспашку распахивая дверь в мысли, чувства, в душу. И похуй, если у меня при этом льются слезы. Они все равно пропадают в губах, их сцеловывающих. Оргазм подкрадывается неспешно, чувствую, как он лениво набирает обороты. Смотрю в самые красивые для меня глаза, теряя тихие стоны, пока могу, а потом льну к нему и телом, и губами, прижимая ближе. Меня всего трясет, тело скручивает, в глазах темнеет. Я чувствую, что он тоже ловит этот ни с чем не сравнимый кайф, но не сбивается с ритма, так и продолжает медленные, скользящие движения, целуя меня, ловя губами стоны, пока нас обоих не накрывает. Его губы, его руки, он везде и всюду. Я не перестаю ощущать его ни во время полета в космос, ни после возвращения в бренное тело. Он был там со мной и тут остается тоже. Это кажется абсолютно нереальным и очень правильным. Таким, как и должно быть. — Я тоже тебя люблю, — шепчу в его губы. Как оказалось не так, как ты, но буду стараться. Потому что не любить тебя, не отвечать на такое — просто невозможно. Теперь мы не просто «рядом», теперь мы именно «вместе». Его поцелуи спускаются ниже и ниже, пока не достигают стоп, где и остаются их ласкать. Я даже пошевелиться не могу, словно лежу на неземной мягкой перине, и все тело так расслабилось, что я забыл, как двигаться. Но оно и не надо. Я просто продолжаю наслаждаться этим всем и Льдом, что способен меня убить и оживить. Повезло, что не боюсь щекотки, а то бы пришлось дергаться и смеяться, без этого могу побыть в этой неге еще немного. Лед целует мне пальцы на ноге и, когда доходит до большого, с пола начинает играть Линкин Парк. Лед, матюгнувшись, как я сейчас с ним солидарен, с сожалением осматривает недоцелованные места и поднимается с кровати. Приходится тоже возвращаться в реальность. Пока я тянусь, Лед уже отыскал свой телефон и отвечает, идя на балкон: — Да, сестрёнка. Встаю и, подхватив с тумбочки пачку салфеток, иду следом за ним. Лед уже прикуривает и слушает сестру молча и мрачно. Быстро вытираю себя и испачканный живот своего парня. — Хорошо, спасибо, я понял, — заканчивает разговор Лед, когда я прикуриваю. Я молчу, не лезу к нему с вопросами, вижу, что ему сейчас не до этого, просто стою рядом и курю, ожидая, когда он вернется ко мне из своих тяжких дум. — Мне надо в Воронеж, — сообщает, рассматривая пейзаж за окном, словно там могло что-то измениться. Все та же старая площадка: со скрипучими качелями, под солнышком и с уже зеленой травой, — ничего нового, разве что котята пятнистые играют с каким-то комком. — Меня с собой возьмешь? — Возьму. Второй отпуск подряд в Воронеже, не очень радостно. — Надеюсь, не все мои отпуска будут проходить там. Но, вообще, похуй, если они будут с тобой. А зачем нам туда в этот раз? — Матери, точнее отцу… Бля, мне пришла повестка в суд. Давно. Но прописан я у отца, поэтому повестка пришла туда. Он только сейчас решил сказать об этом матери, та позвонила сестре. Суд послезавтра. Заебись папаня… Просто без комментариев. — Не хочешь выписаться? Понимаю, что суд из-за того дела, тут уточнений не требуется. Да, бля, на самом деле, я бы в любом случае поехал, даже если бы узнал, что его судят за что-то плохое. — А зачем? — Хуй знает, — пожимаю плечами. — Может, потому что больше не надо бежать и прятаться? Может, чтобы отрубить от себя прошлое? А может, чтобы, если что, тебе не пришлось быть в неведении и узнавать это только, если тот человек решит об этом сообщить? — Когда он не сообщал о том, что меня военкомат ищет, я не жаловался, — Лед хихикнул. — А вообще, у меня с доками со всеми беда, у меня даже паспорт просрочен и медицинской нет. По-любому надо в Воронеже со всем этим разобраться. — Разберемся, Льдинка моя, — оставляю поцелуй на его плече. Хорошо с ним так. Правда, я бы еще повалялся с ним в обнимочку. Чем и спешу заняться, когда мы докуриваем.