Желание

      Едкий жёлтый дым заполнил всю комнату, и Сакура закашляла. Нос дико зачесался, глаза заслезились, пришлось пробираться к окну на ощупь. Когда она уже повернула ручку, чтобы проветрить, дым вдруг рассеялся сам собой. От неожиданности она замерла и, не веря своим глазам — и носу, который резко чесаться перестал, — удивлённо заморгала.       — Акасуна-но-Сасори, алхимик, медик, составитель ядов, изготовитель марионеток, потомственный джинн Красных песков из клана…       Глубокий голос раздался откуда-то с потолка, Сакура вздрогнула, задрала голову и обомлела. Сверху медленно опускался молодой человек. Не лез по стене, не висел на верёвке, а плыл по воздуху степенно и с достоинством. Замешательство сменилось испугом, и сработал инстинкт: Сакура со всей силы врезала этому фокуснику кулаком в лицо. Пожалуй, от ужаса она вложила в удар больше силы, чем планировала. А удар у неё был тяжёлый. Всего на мгновение флегматичное выражение на лице летающего фокусника сменилось недоумением, а потом нос его скривился набок, раздался противный хруст, и брызнула кровь. Сакура вскрикнула и застыла.       В детстве у неё была кукла с резиновым лицом. Если сильно нажать ей на нос, то лицо куклы вминалось внутрь, деформируя красивые черты: нос утопал, глаза западали и кривились, а губы съезжали. Но стоило перестать жать в середину кукольного лица, с тихим «чпок» оно вмиг становилось красивым, как прежде. То же самое случилось сейчас. Мгновение назад Сакура готова была поклясться, что сломала незнакомцу нос и разбила губы, но потом, правда, без «чпока» его лицо встало на место.       Сакура сделала шаг назад, потом ещё один. В лодыжки упёрся диван, и она не глядя села.       — Так вот, — спокойно проговорил незнакомец. Ноги его с тихим стуком коснулись пола, он сделал шаг по направлению к Сакуре и остановился. — Акасуна-но-Сасори…       Незнакомец представился по новой, обстоятельно перечислив все свои титулы и регалии, мешая в кучу медика и алхимика, как будто они играли в какую-то ролевую и этот самый Ака-что-то-там доставал наугад карточки профессий. «Слесарь, пекарь и аптекарь», — мимоходом подумала Сакура. — «Абсурд какой-то».       — Вы кто? — спросила Сакура, едва незнакомец замолчал.       Он лишь слегка приподнял бровь и поджал губы, а после медленно прикрыл глаза.       — Акасуна-но…       — Постойте, — прервала его Сакура, вскакивая.       Они оказались вровень. Медик-алхимик был с неё ростом, крепкий, поджарый, прямой как струна. Его кожа казалась излишне бледной, а волосы чрезмерно, неестественно красными. Он смотрел спокойно, выжидая, когда она продолжит.       — Постойте, — неуверенно повторила Сакура, продолжая его рассматривать.       Чем больше глядела, тем больше замечала странностей. Медик-алхимик был одет в простую бежевую футболку с каким-то кандзи, мешковатые серые штаны, странные белые носки, которые, как босоножки, открывали пальцы ног. Ногти на его ногах почему-то были покрашены чёрным лаком. А когда Сакура подняла взгляд, то отметила, что и на руках ногти тоже окрашены в чёрный.       — Постойте, — в третий раз проговорила Сакура. — Почему у вас накрашены ногти?       — Накрашены? — Сасори мельком бросил взгляд на свою руку. — Чёрный цвет означает принадлежность джинна к Акацуки, ранг S.       Сакура растерянно продолжала пялиться на его ногти, а потом присела обратно на диван и сказала:       — Белиберда какая-то. Постойте, как вас там…       — Акасуна…       — Нет-нет, постойте…       — Я. Стою, — с нажимом произнёс этот Акасуна и слегка склонил голову набок.       — Да, — Сакура постаралась собраться с мыслями. — Как к вам обращаться? Акасуна? Сасори? Акацуки?       — Акацуки — это не имя. Зови меня Сасори. — Он похлопал по груди, и Сакура лучше разглядела кандзи. «Сасори, значит».       — Сасори, вы как здесь оказались?       — Меня вызвала ты.       Сасори всё это время стоял неестественно прямо, он делал минимум движений, говорил спокойно, и складывалось впечатление, что это ненастоящий человек. Сакуру охватила паника.       — Я не вызывала. Что значит «вызвала»? Не вызывала я.       — Ты открыла сундук. — Сасори указал на письменный стол. Там стоял маленький сундучок резного дерева, который привёз ей из поездки в Киото Саске.       — Вы же не хотите сказать, что исполните три моих желания? — Сакура наконец поняла, к чему клонит этот странный незваный гость.       И вместо испуга она разозлилась. Кто-то явно хотел её разыграть, возможно, даже потратился нехило на этого Сасори: дым, штаны эти и носки-босоножки. Может, это была какая-то шутка Саске-куна, которую она пока не раскусила. Вот сейчас она озвучит этому «джинну», что хочет выйти замуж, а потом музыка, дверь откроется, а за ней Саске с цветами и кольцом. Этот абсурд не вязался с образом Саске, но как-то по-другому объяснить себе происходящее Сакура не могла.       — Желание будет только одно.       — Замуж? — осторожно предположила Сакура.       — Будь аккуратнее, — спокойно ответил Сасори. — Всего одно желание. Самое заветное. То, чего ты хочешь больше всего на свете, Сакура. То, за что могла бы умереть или, возможно, убить. — Голос Сасори сделался глубже и тише, он шагнул к ней, и Сакура испугалась. Вокруг как будто стало темнее и холоднее, и она поёжилась. — Желание, за которое ты предала бы друга, оставила любимого. Что важнее всего для тебя, Сакура? Важнее, чем есть и пить, Сакура? Важнее, чем дышать?       Сакура сглотнула, отодвигаясь от Сасори. Он был жутким. Если это и была чья-то шутка, то она не удалась.       — Никого я не буду предавать и убивать. Не так уж хочу замуж. — И правда, если бы ей предложили — как там этот псих сказал: «Друга предать, но выйти замуж за Саске» — она бы ещё и согласилась, наверное. Саске и без того стоил ей половины подружек, с которыми она безжалостно пресекла общение. Но убивать? С Карин она, конечно, поцапалась знатно. Когда узнала, что та приставала к Саске, без рукоприкладства не обошлось. Но чтоб убивать? — Вы что, сумасшедший?       — Нет, — коротко ответил Сасори.       Долго пребывать в растерянности Сакура не могла. Она любила порядок: чтобы и на столе всё аккуратными стопочками, и в голове всё по полочкам. А бардак и непонимание выводили её из себя. Она сощурилась, складывая руки в замок на груди.       — Шутка это или нет, выметайтесь! Это затянулось. Не понимаю, что вам надо?!       И тут Сасори поднял руку вверх и щёлкнул пальцами.       Пришлось поверить. Хоть это было невозможно и походило на помешательство. Хоть она, скептик до мозга костей, не верила даже в милые штуки, вроде загадывания желания на падающую звезду. Джинн оказался убедителен. Сложно отрицать то, что происходит наяву: когда не просыпаешься, даже если ущипнуть себя за бок до синяка. Вмиг тело пустело, всё окружающее меркло, и сознание уносилось.       В первый раз он перенёс их в её детское воспоминание: мамины руки — тёплые-тёплые, и папин смех — громкий и такой чудесный. Ощущение безотчётного счастья, переполняющего до краёв.       — Хочешь, я верну тебя в это время, Сакура?       — Нет.       Привыкнуть — неподходящее слово, скорее Сакура смирилась, принимая всё, что с ней происходило, как данность. Раз за разом Сасори выбирал её счастливое воспоминание и затем спрашивал. Что-то было милым: «Хочешь, я разыщу твой кулон? Он был тебе дорог, Сакура», а что-то пугающим: «Я могу ослепить её, могу наградить проказой… Убивать не обязательно, Сакура». Иногда Сакура даже с трудом верила, что это было именно счастливым воспоминанием. Неужели она тогда испытала счастье, вырвав Карин клок волос и выбив палец? Впрочем, она быстро поняла, что спорить с джинном бесполезно. Выбирая, в какой момент её отправить, он руководствовался своей логикой и не спешил посвящать в критерии выбора.       Джинн объяснил ей, что поможет, подскажет, подтолкнёт, нужно лишь сделать выбор. В интересах их обоих побыстрее разобраться с этим вопросом, потому что «ему тоже не слишком приятно целыми днями торчать рядом с глупой девчонкой, которая сама не знает, чего желает». Видите ли, джинн «знавал исключительных людей, вершащих судьбы целых миров, не гнушавшихся ради великих целей убивать сотни тысяч», и теперь эта вынужденная служба Сакуре его унижала.       Можно было сколько угодно называть это службой, но, по мнению Сакуры, это была пытка и издевательство. Если в первую встречу джинн показался ей излишне спокойным, не человеком, то после она своё мнение поменяла. Да, в Сасори было что-то неестественное. Он иногда замирал с книгой в руке, не шевелясь. Он не двигал головой, не бежал глазами по строчкам, не убирал пряди волос от лица. Он будто деревенел. И это до чёртиков пугало. Сакура столько раз забывала, что он в комнате, что вздрагивала и пугалась, когда вдруг в абсолютной тишине раздавался голос Сасори.       — Как переводится mudadaat altakhathur?       — Похоже на антикоагулянты, кроворазжижающие, — неуверенно отвечала Сакура.       — Похоже?       Что такое антикоагулянты Сасори не знал, а вот что такое сарказм было ему хорошо знакомо. Иногда Сакуре было стыдно за то, что она не знала ответ или говорила неправильный, а иногда она так сильно злилась на презрительный взгляд, которым Сасори её одаривал, что готова была снова сломать ему нос. Хоть на пару секунд.       Приняв то, что в её мире, подчинённом науке, в её квартире, в двадцать первом веке, у неё, у Сакуры, появился джинн, она с пытливым интересом принялась его изучать. Природу его сущности, саму возможность появления, рассматривая джинна как отдельный вид, со своими особенностями, во много раз превосходящими человеческие. Если бы Сасори дал ей волю, всё их совместное пребывание свелось бы к его изучению. Но он мало и неохотно говорил о себе. И в конце концов Сакуре либо надоедало получать односложные ответы, либо она бесилась до чёртиков и, некрасиво ругаясь, проклинала Сасори.       Диапазон его познаний был действительно огромен, и он пополнял его с чудовищной скоростью. Сасори свободно читал по-японски, по-китайски, по-английски, знал латынь и греческий, чуть хуже было с арабским и русским. Иногда он спрашивал что-то, но чаще пояснений Сакуры ему не требовалось. Уже через неделю Сасори прочитал все книги, которые были в её комнате. Потом он взялся за её университетские конспекты. Если книги он читал по большей части молча, то конспекты удостоились многочисленных комментариев. Касались они исключительно кривого почерка Сакуры, грамматических ошибок, её рисунков по анатомии, которые были «просто оскорбительными для того, кто хочет называться медиком». Сакура рычала, вырывала из его рук свои тетради и мстительно прятала их. Однажды, окончательно озверев от придирок Сасори, она сообщила ему, что вообще-то лучшая на курсе, ученица декана, единственная стипендиантка специального фонда японской императорской семьи. На что Сасори впервые со дня их встречи рассмеялся. Она уже занесла кулак, чтобы всё-таки ему врезать, как замерла и опустила руку. Весь запал злости в одно мгновение схлопнулся, как мыльный пузырь. Словно по волшебству, Сасори преобразился: откинутая назад голова, прикрытые глаза и потрясающая улыбка. У него был переливчатый задорный смех, и Сакура против воли улыбнулась, пытаясь понять, как можно быть настолько красивым и настолько невыносимым одновременно.       Джинн добавил Сакуре немало проблем. Несмотря на то, что существом он был волшебным, оказалось, что он не прочь поесть. А ещё совсем не прочь дать оценку кулинарному таланту Сакуры. Нелестную, естественно. Ещё джинн был не прочь принять ванну, поспать на её постели, воспользоваться компьютером.       Когда дело коснулось обработки информации, Сасори оказался особенно далёк от человека: он быстро освоил телефон, компьютер, научился пользоваться интернетом, оставив наконец в покое конспекты Сакуры. Но в остальном он мало отличался от любого другого мужчины. Анатомически в том числе. Не то чтобы Сакура его раздевала и рассматривала, или, боже упаси, препарировала. Но Сакура спросила, оставив опыты для более удобного случая: например, когда он опять скажет про переваренный рис, а под рукой как раз будет нож…       За две недели под одной крышей Сакура отчасти привыкла. Помогали правила, которое они установили: часы приёма ванны, время пользования компьютером, и угрозы, например, отключения интернета, если Сасори не прекратит исправлять ошибки в её тетрадях или перекапывать вещи. Даже исключительно в познавательных целях.       Были и плюсы. Сасори иногда помогал ей в учёбе, давал советы, дельные и ценные. Правда, о советах его никто не просил, но, оказывается, Сасори «надоедало терпеть жалкие потуги Сакуры», и он «великодушно помогал». Сакура не единожды прощалась с остатками своей гордости и терпела его снисходительную улыбку. Хотя бы улыбка того стоила.       Ещё он научил её заваривать чай и смешивать необыкновенно вкусный соус для рыбы, перебрал всю её косметику и безжалостно выкинул половину, туманно пояснив, что ей лучше не знать о подлинном составе.       Они по-прежнему искали её заветное желание, но каждый раз, оказываясь в том или ином моменте жизни, Сакура понимала, что когда-то важные для неё вещи сейчас утратили ценность. Сасори предлагал ей блестящую карьеру, но Сакура считала, что и сама в состоянии обеспечить её себе. Они даже вернулись к вопросу о замужестве, но Сакура наотрез отказалась, объяснив, что не хочет вынуждать Саске-куна. Принудительная любовь и навязанное замужество не принесли бы ей счастья. Она верила, что Саске сам однажды сделает ей предложение — это было вопросом времени. Они были в разлуке уже два месяца — Саске уехал к брату в Лондон, и Сакура делала ставку, что он соскучится там, а по приезду осознает, что жить без неё не может.       Сакура проснулась от ощущения чужого пристального внимания. Она приоткрыла глаза и, различив перед лицом мутный силуэт, резко села. Сасори отпрянул в последний момент, избегая столкнуться с Сакурой лбом.       — Ты чего?       — У тебя просто сейчас начнутся…       И тут Сакура ощутила это: живот свело, противно заныло от тянущей боли, и она подскочила как ошпаренная, убегая в ванну.       Великодушие Сасори воистину не имело границ, как и его неустанная служба. Он разбудил Сакуру посреди ночи, чтобы предупредить о месячных! От неловкости она просидела в ванной лишних минут сорок.       Вышла Сакура растрёпанная и злая. Нарочно громко топая, прошла на кухню и принялась раскапывать аптечку.       — Болит? — как ни в чём не бывало осведомился Сасори.       — Болит! — передразнила его Сакура.       — Тогда не стоит.       Он неожиданно взял её за руку и потянул прочь из кухни. Сакура возмущённо дёрнула его назад, но Сасори оказался сильнее. Он нахмурился, скептически хмыкнул и пояснил:       — Без таблеток обойдёмся.       Пришлось уступить, хотя в общем-то и выбора у Сакуры не было. За ручку, как маленькую, её довели до спальни и уложили на кровать. Сасори присел рядом, растёр ладони и склонился над ней. Когда он приподнял её футболку, Сакура промолчала, но когда потянул вниз штаны, вцепилась в сползающую с бёдер резинку и испуганно потянула выше. И тут же получила по рукам. Не больно, но обидно.       — Лежи смирно! — скомандовал Сасори, и Сакура вытянулась: руки по швам, ноги вместе, носки врозь.       Мышцы инстинктивно напряглись, прежде чем Сасори положил на её живот ладони, и тут же расслабились, стоило ему прикоснуться. У Сасори были горячие руки, он надавливал на какие-то одному ему ведомые точки, потом водил, будто смахивая невидимые песчинки, и поглаживал. Сначала Сакура пыталась запомнить, но, видимо, дёргала руками, неосознанно повторяя его движения, потому что Сасори вдруг замер, посмотрел на неё и покачал головой. Горестно повздыхав, Сакура присмирела. Он замедлился, расположил руки так, чтобы скрыть весь её живот, и склонился ниже. На секунду Сакура, встревожившись, подумала, что он собирается поцеловать её в пупок. Кожу обсыпало мурашками, гулко стукнуло сердце, и во рту пересохло от волнения.       Сасори глянул на неё исподлобья, уголки его губ едва заметно дрогнули, поднимаясь, и он легко, почти неощутимо подул. Когда Сакура очнулась, он уже убрал руки, встал и отошёл от кровати.       — Ну?       — Что ну? — севшим голосом спросила Сакура.       — Не болит?       — А. А-а. Не знаю. — Она растерялась, наконец перестала во все глаза пялиться на Сасори и перевела взгляд на живот. Не болело. Но это вовсе не означало, что злиться она перестала. — А нельзя было сразу сказать?       — Твои искренние благодарности приму позже.       Развернувшись к ней спиной, Сасори вышел из спальни. В душе царило смятение, Сакура было подумала, что стоит его остановить, но вовремя спохватилась, что не за чем. Она медленно опустила край футболки и, воровато глянув на дверь, погладила живот там, где лежали его руки.       Всё, что произошло ночью, утром уже не казалось Сакуре таким уж странным, тем более волнующим.       Делать ей больше нечего, как только думать о горячих ладонях на своем животе! Не думает же она целыми днями, как аккуратно её гинеколог осматривал. Бррр, психозом попахивает. Вот и о Сасори ей думать нечего. Тем более Сакуре гораздо более привлекательными кажутся руки Саске-куна, холодные… как у мертвеца… Сакура немедленно себя одёрнула и попыталась срочно придумать эпитет, достойный великолепных рук Саске-куна. Ледяные, как дохлая рыба? мясо из морозилки? как… как… как занесённая искристым снегом вершина Фудзиямы? Так и свихнуться недолго.       Из-за того, что она провела целый день, как выразилась Цунаде, «будто с бодуна», Сакура завалила химию. Пришлось взять измором непреклонного Орочимару-сама и уговорить его принять пересдачу. Он, недовольно кривясь, разрешил ей взять лабораторную на дом, чтобы утром принести готовый раствор.       — Если вы сожжёте себе руки, Харуно, я отвечать не буду. Ещё и в журнал перенесётся вполне заслуженный вами неуд. — Сакура кивнула, ниже опуская голову. — Одолжение вам делаю только потому, что вы протеже Цунаде.       Сакура прекрасно понимала, что недолюбливающий её Орочимару специально это упомянул. Но всё равно стало обидно. Как будто все её заслуги — протекторство декана. Она собрала в чемоданчик ингредиенты для смешивания раствора и поспешила уйти.       В который раз Сакура протёрла и без того чистый кухонный стол. «Сожжёте себе руки». Дико бесило, что её недооценивают. Её заслуги приписывали то покровительству Цунаде, не учитывая, что покровительство — заслуга Сакуры. То приписывали Саске. Как же, стал бы он тащить её. О нет! Учиха Саске просто привык брать лучшее, и Сакура стала лучшей, чтобы быть с ним. Но всем не докажешь, что она достойна. Что заработала всё, что имеет сейчас и, как полагает, будет иметь в будущем, и гораздо большее — абсолютно всё — заслуга её труда, недосыпания, недоедания, постоянного пропуска вечеринок, потери друзей, на которых не было ни сил, ни времени, и которые постепенно исчезли из её жизни. Сакура верила, что всё того стоит. Когда-то из лучшей студентки она станет лучшим хирургом, а после — главой отделения хирургии, возможно, но так далеко Сакура пока мечтать не смела. У неё будет своя кафедра, свои студенты, заглядывающие ей в рот и ищущие её одобрения. А пока нужно сделать проклятый раствор для Орочимару. Настолько идеально сделать, чтобы он не посмел смотреть на неё пренебрежительно. Никакого презрения, никаких выбешивающих ухмылочек! Чтобы он восторженно приложил руку к груди и сказал абсолютно серьезно: «Признаю, Харуно, вы молодец».       Размечтавшись, Сакура не заметила, в какой момент на кухню вошёл Сасори. Он привалился плечом к двери и, скрестив руки на груди, наблюдал за тем, как она смешивает ингредиенты, поочерёдно хватая колбы.       — Ты ошиблась.       Сакура перевела на него сердитый взгляд и молча поджала губы.       — Ты отмерила миллиграммы, а следовало миллилитры.       — «Следовало». Кто вообще так разговаривает — «следовало»? — Сакура медленно закипала. Сасори, почему-то в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер, не уходил, а так и стоял, спокойно её разглядывая.       — А тебе одеться бы… следовало, — пробубнила она, отвернувшись.       — Сакура.       — Да что?!       В один широкий шаг Сасори оказался рядом, резко схватил за плечо, прижав к груди, и отвернулся от стола. Не успела Сакура возмутиться, как сзади что-то коротко бабахнуло. Сасори вздрогнул.       За прошедшую минуту Сакура поняла следующее: во-первых, что лучше не делать лабораторную работу по химии, пока у тебя от злости дёргается глаз, во-вторых, что Орочимару вряд ли её похвалит, а в-третьих, что пока Сасори спасал её от её же ошибки, полотенце с его бёдер упало на пол.       Она стояла столбом целую вечность: Сасори не разжимал объятий, а она не спешила отойти сама. Посмела только осторожно высунуться из-за его плеча. На столе красовалась безобразная чёрная проплешина, которую вряд ли получится отмыть. Колбы валялись, а их содержимое расплескалось, так что переделать работу не получится. Но она больше не злилась и по этому поводу не переживала.       Плечо у Сасори было таким же горячим, как его руки. От него пахло её черничной пеной для ванн, которую она тысячу раз запрещала ему брать. Потому что лил целыми литрами. А ещё маленькая родинка темнела у основания его шеи.       «Разве у джиннов бывают родинки?»       — Сакура.       — Мм?       — Ты ошиблась.       — Мг.       Тут он её отпустил. И Сакура против воли шумно вздохнула и тут же покраснела — полотенце он не подобрал. Так и вышел из кухни, сверкая задницей. И вроде Сакура старалась не смотреть, но взгляд будто самостоятельно прилип, изучая его подтянутый голый зад.       «Саске-куну следовало бы побыстрее возвращаться, а то я, кажется, с ума схожу», — подумала Сакура и тут же скривилась: — «Следовало… Чёртов Сасори!»       Через неделю Сакура решилась. Она выждала подобающее приличию время, чтобы спросить. Но, если не кривить душой, дело было в последнюю очередь в приличии, а в первую — в том, чтобы наконец перестать краснеть, стоило подумать об этой проклятой родинке.       — У джиннов бывают родинки?       — Нет. — Сасори, как и всегда, когда Сакура интересовалась им, попробовал сбежать, но она оказалась быстрее. Расставила руки и ноги в стороны, загораживая проход, и приняла самый решительный вид, который накануне отрепетировала в зеркале.       — А ну стоять!       Сасори послушно остановился.       — И отвечать на вопросы! — попробовала закрепить успех Сакура. Сасори согласно кивнул.       — Откуда тогда у тебя родинка?       — Это абсолютно невозмо…       — Вот тут. — Из-за разделявшего их расстояния конкретнее указать не выходило, поэтому Сакура просто ткнула пальцем в Сасори.       — Хирургическая точность.       — Справа, где шея. — Сакура почувствовала, что краснеет. «Нужно было дать себе больше времени. Год, а может, парочку лет».       Расслабленный и спокойный до этого Сасори помрачнел. Он отвернулся от стоящей в дверном проёме в позе звезды Сакуры и открыл дверцу шкафа, за которой висело зеркало. Оттянув ворот футболки, он долго разглядывал шею, тёр пальцем родинку и хмурился. Сакура забеспокоилась. Что-то явно шло не так, но посвящать её в это «не так» Сасори, очевидно, не планировал.       — Сасори!       Она попыталась привлечь его внимание, и это возымело успех. Если можно назвать то, что произошло после, успехом. Он круто развернулся и рявкнул на неё так, что дрогнули колени.       — Сколько можно медлить, глупая девчонка! Сейчас же говори своё желание!       Сакура испуганно отступила, инстинктивно ощутив какой-то первобытный ужас. А потом и побежала, выскочила в коридор, споткнулась о коврик и полетела плашмя на пол. Сердце заполошно заколотилось в груди, она зажмурилась, готовясь к падению, вскрикнула и провалилась в темноту.       Испуганная и растерянная, она огляделась по сторонам. Было слишком ярко и шумно, её окружали разодетые люди: мужчины в костюмах, женщины в элегантных дорогих платьях, и Сакура не сразу поняла, что никто её не видит. Слева, будто из-под земли, вырос Сасори и, грубо подтолкнув её в плечо, проговорил:       — Давай, вон он твой Саске-кун, иди.       — Куда? Зачем? Сасори!       Чёрт её дёрнул спросить про эту родинку! Она никогда не видела его таким: жутким, опасным. От него будто веяло чистым злом. Всё нутро выкрутило, в животе похолодело, и Сакура впервые поверила, что он мог убивать. Сотнями, тысячами.       — Ненавижу.       — Меня?       Ошеломлённая, она застыла в замешательстве, когда Сасори одарил её презрительной усмешкой и процедил сквозь зубы:       — Вас. Людей.       Сакура не замечала, что происходит вокруг, будто мир сузился до неё и концентрированной ненависти Сасори. Нужно было что-то сделать или хотя бы что-то сказать, но она оцепенела, почувствовав себя ничтожной и никчемной.       Раздался громкий залп, толпа загомонила и пришла в движение, и Сакура, отвлекшись от Сасори, сообразила, что происходит. Вечеринка, на которую он её перенёс, была по случаю Рождества. Лондон, салюты, шампанское — кипучее веселье. А ей стало страшно. До костей пробрало. «Merry christmas» со всех сторон. А у Сакуры в груди защемило, она огляделась и повернулась вокруг. Но Сасори исчез. В отчаянии Сакура рванулась вперёд, не глядя, пытаясь оказаться как можно дальше от всего сразу. Глаза застилали злые слёзы. Давно она не ощущала себя такой беспомощной.       Намотав по залу очередной круг, Сакура остановилась. Бежать было бесполезно, как, видимо, и искать Сасори. Заходилось частыми ударами сердце, в горле пересохло, и вдруг она услышала прямо над ухом визгливый оклик:       — Са-а-а-аске!       Он будто на неё смотрел, улыбнулся такой знакомой снисходительной улыбкой, чуть склонив к плечу голову, и, вытянув вперёд руку, поманил к себе пальцем. Подчинившись первому порыву, Сакура сделала шаг вперед. Но тут возле её плеча мелькнуло чёрное платье, и высокая худая блондинка прошла к нему. Изящная, как кошка. У Сакуры дыхание перехватило, сдавило грудь спазмом, и она, не в силах отвести взгляд, смотрела, как Саске развёл руки в стороны. Блондинка к нему прильнула, как змея, потёрлась грудью, прижалась животом и припала губами к шее. Сакура ахнула, холодея. Саске, запрокинув голову, счастливо хохотнул и, перехватив блондинку под коленями, легко закинул на руки. Он был королём вечеринки, что пронёс, исчезая в толпе, свою королеву. В нём не было сожаления, не было даже сомнения. Он абсолютно точно не думал о Сакуре ни секунды.       — Хочешь, я его убью? — голос Сасори раздался у самого уха.       — Ты знал? — Она всё ещё смотрела вперёд, туда, куда Саске унёс свою блондинку. В душе неожиданно не было ненависти, лишь пустота и горечь.       — Да делай, что хочешь, — Сакура перевела взгляд на Сасори. Он больше не выглядел пугающим. Спокойный, даже обычный на первый взгляд. Но не было и огонька задора, который она порой замечала в его тёмных глазах. Ни теплоты, ни жалости. Холодная сосредоточенность. Неживая. Он просто ждал, что она скажет, — только домой меня верни.       — Это твоё желание?       — Это моё самое заветное желание, — устало проговорила она. — Верни меня домой, Акасуна-но-Сасори, и делай, что хочешь.       Сакура не успела подумать, правильно ли поступает, не успела осознать, какие могут быть последствия. Её на секунду охватила тьма, и она тут же оказалась в своей квартире.       Вокруг было тихо, в спальне горел свет, а в коридоре, где она стояла было темно. «Ну, хоть не рухнула на пол, спасибо, Сасори».       Никаких пропущенных звонков, ни одной смс, телефон лежал на тумбочке возле кровати, и Сакура, взяв его в руки, пролистала список контактов, но так и не набрала Саске. Смотрела на подсвеченный экран, на имя «Саске-кун» и не знала, что скажет, если он вообще возьмёт трубку. Она не была уверена, что хочет, чтобы он что-то говорил, прокрутила в голове с десяток вариантов того, что может сказать ему сама, но всё это казалось бессмысленным. Достаточно того, что она видела. Сакура поняла, что не хочет его оправдывать, но и обвинять не достаёт нужного запала. Она просто разочарована, в нём даже меньше, чем в себе. И в своей слепой любви. Телефон вернулся на тумбочку, и Сакура прошла на кухню.       Когда закипел чайник, она по привычке достала две кружки и тут поняла, что не хочет чая. Наконец её настигло осознание того, что она сделала. Произнесла своё желание и отпустила Сасори. Никаких двух чашек, никакого препирательства по поводу компьютера, можно лежать в ванне весь день, можно по дому голой ходить, можно переварить рис или сжечь к чертям собачьим все свои тетради.       Всё можно, только вот не хочется ничего.

***

      Впервые Сакура была рада, что накануне Нового года загружена учёбой по горло. Некогда было думать о чём-то другом. Перекусить порой было некогда. Зачёты, экзамены, лабораторные, рефераты, практика у Цунаде, конспекты, конспекты, конспекты. Она приходила домой без сил, но тут же садилась за компьютер. Всегда нужно было что-то дописать, что-то найти, что-то доделать. На столе насобирались три немытых чашки, окружённые фантиками от конфет, в ванной — гора грязного белья, но было катастрофически некогда отвлекаться на такие мелочи. Время будто песок сквозь пальцы утекало. Четыре дня до нового года, три дня, два.       Вечером тридцать первого декабря Сакура сидела перед компьютером и пила чай из последней чистой кружки. Подарки не куплены, из еды дома — разве что какая-то мышь залётная, даже сахар закончился. Ни шампанского, ни ёлки. И платья нет. И никакого настроения. Можно было выйти на улицу, но в её спальном районе никто не гулял, а до ближайшей оживлённой улицы нужно ехать. А чтоб ехать — одеваться. Сакура допила остатки чая и прилегла на кровать.       Сегодня её звали на вечеринку, но Сакура отказалась — настрой не тот; родители к себе и не приглашали, полагая, что у взрослой девушки есть с кем отметить праздник. А Саске-кун… Саске-кун даже не позвонил, пришлёт, наверное, смс после полуночи, но Сакуре было откровенно всё равно. Она неделю не отвечала ни на звонки, ни на сообщения — слышать его не могла. Каждый раз перед глазами вставала его победная ухмылка и ослепительная улыбка блондинки-мисс совершенство.       Ёлка выглядела слишком тёмной, как Сакура ни старалась. Вроде и шарики она брала золотые, но на ёлке они как будто тускнели и сливались с густой хвоей. Надо было найти гирлянду, но в коробке её почему-то не оказалось, сколько Сакура её не перекапывала.       — Сасори, подай гирлянду. — Сакура оторвалась от коробки с игрушками и заглянула за ёлку.       — Сасори? — Саске смотрел не мигая, и в его чёрных глазах читался немой укор.       Вздрогнув, Сакура проснулась. Ёлка, гирлянды, чёрт знает что! И Саске, который её осуждает. Прекрасно! Даже в собственном сне она искала в себе причину его измены.       — А можно я передумаю? — раздражённо проговорила Сакура в темноту. — Можно мне поверить, что чего-то стою, даже если лабораторную завалила, даже если чай завариваю плохо? — Она прошла на кухню и принялась поочерёдно заглядывать в шкафы. Где-то точно стояла бутылка вина. Помнится, она хранила её на всякий случай. — Можно, я не буду винить себя за то, что меня не любят и не ценят?       От холода стыли ноги, Сакура поёжилась и заглянула в пустой холодильник.       — Можно мне вина в конце-концов? Сасори! Очень надеюсь, что ты его не выпил. Разумеется, в целях эксперимента!       — Я его переставил.       Сакура подпрыгнула на месте, от испуга захлопнула дверцу холодильника с такой силой, что на пол посыпались магниты.       Сасори сидел за столом, закинув ногу на ногу и подперев кулаком щёку. Как будто там ему самое место.