Желание

      — Ты!       Всего на миг на его лице проступило замешательство, но Сасори тут же взял себя в руки.       — Красное вино нельзя хранить в холодильнике, Сакура, — пояснил он назидательно. — Десять-двенадцать градусов, без доступа солнечного света, тогда вино не потеряет своей пользы, не скиснет.       — Я, по-твоему, его по наследству передавать собираюсь? — взорвалась Сакура.       От неожиданности все чувства разом оказались выкручены на максимум. Она злилась, ненавидела Сасори, хотела влепить ему пощечину, хотела вцепиться в него, встряхнуть, хотела прижаться к нему так сильно, чтобы он больше никогда не смел бросать её в пустой квартире.       Сасори удивлённо моргнул, молча указывая на верхний ящик кухонного шкафа. Взвинченная, Сакура достала вино, содрала этикетку и, кажется, всерьёз принялась выковыривать пробку из бутылки при помощи ногтей и злости.       — Штопор на месте, я его не перекладывал.       Мгновение Сакура смотрела на него, сдвинув к переносице тонкие брови. На языке вертелось так много вопросов, не меньше — претензий. А потом её лицо разгладилось, она прекратила выцарапывать пробку и улыбнулась.       — Не знала, что у меня штопор есть.       — Не удивлён. — Сасори забрал бутылку, достал из ящика стола штопор и, встав рядом с Сакурой, принялся неспешно открывать вино.       Он стоял так близко, что Сакуру целиком захватило острое желание его коснуться. Вдруг ненастоящий? Хотя на нём была привычная бежевая футболка, порядком набившая оскомину, тёмно-серые мешковатые штаны, которые, к сожалению, совсем не обтягивали его — о чём ты только думаешь, Сакура! — зад. Как всегда, когда он сосредотачивался на чём-то, лицо его застыло. Пряди волос скрыли глаза, а ей хотелось бы их увидеть. Чёрт с ним, даже если Сасори начнет её распекать. У него тогда светлеет радужка и из тёмно-карей становится красноватой, и в уголках глаз появляются едва заметные морщинки.       Прерывать молчание не хотелось, но Сакура поймала себя на том, что следит за каждым движением Сасори, как заворожённая, только и думая, как бы невзначай ткнуть в него пальцем. Хотя бы встать ближе, убеждаясь, что всё происходящее ей сейчас не мерещится.       — Сасори.       — Да.       — Ты объяснишь?       — Ты перепутала миллиграммы и миллилитры.       Сакура смутилась.       — Мы ведь уже выяснили, где я ошиблась.       — Я не об этом, — отмахнулся Сасори. — Тогда я впервые заметил, что всё зашло далеко.       — Далеко? О чём ты?       Сознательно или по привычке Сасори не вносил в происходящее никакой ясности, что порядком выбешивало.       — Или я тупая, или ты специально меня выводишь! — излишне эмоционально воскликнула Сакура. — Мои ошибки далеко зашли?       Заметно нервничая, она передёрнула плечами и стукнула по столу ладонью. Сасори предусмотрительно приподнял бутылку, бросив в сторону Сакуры осуждающий взгляд. Пристыженная своим вздорным поведением, Сакура присмирела.       Чистые бокалы, слава богам, на кухне нашлись. Сасори достал один, налил вино и подал его Сакуре.       — Присядь.       Решительно насупившись, она осталась стоять.       — Ты не тупая. Присядь.       Капитулируя, Сакура подняла кверху руки, взяла бокал и села за стол.       — Если ты обратила внимание, при первой встрече…       — Мы что-то всё дальше от сути.       — Если ты не перестанешь меня перебивать, я начну с того момента, как вообще оказался в сундуке, и расскажу каждый свой день из тысяч в нём проведённых.       — Хорошо, прости. Продолжай, — ответила Сакура и тут же встрепенулась. — Тысяч? Тебе сколько лет вообще? — Но увидев, что Сасори смотрит на неё исподлобья, поспешно добавила: — Хорошо. Я молчу.       — В первую встречу ты сломала мне нос. На регенерацию потребовалось четыре с половиной секунды. Когда ты напортачила с раствором, мне обожгло спину, и на регенерацию ушло двадцать шесть секунд. Это при условии, что я не двигался — так восстановление происходит быстрее. Понимаешь?       Сакура промолчала, сделав удручающий вывод, что он обнимал её так долго только потому, что ждал, когда спина заживёт.       — Тогда я сделал скидку на то, что ожог был химическим. Глупо, конечно. Самообман. Но что оставалось — мы были связаны твоим желанием…       — Были! — Сакура во все глаза вытаращилась на Сасори, вычленив из его рассказа главное для себя.       — Были, — спокойно повторил Сасори.       — Тогда что ты тут делаешь?       — Выполняю твоё желание.       Силясь понять, что он хочет сказать, Сакура поёрзала на стуле. Как никогда хотелось стукнуть его за привычку отвечать так, что после ответа вопросов становилось ещё больше. Она глянула растерянно и, взяв бокал, отпила слишком большой глоток. Вино оказалось терпким, и Сакура закашляла. Сасори сдвинулся с места, но она тут же замотала руками в воздухе:       — Всё хорошо, всё хорошо. Продолжай.       — Проклятая родинка, Сакура. — Сакура нахмурилась, решая, попросить ли пояснить наконец, что не так с этой самой родинкой, но Сасори, на дав ей и рта раскрыть, продолжил: — Когда джинн начинает испытывать человеческие эмоции, он всё больше становится человеком. Ты удивлялась, почему среди людей нет джиннов. Всё просто. Вы как зараза, Сакура, вы как самый опасный вирус! Со своей жалостью, со своим состраданием, со своей злостью. С эмоциями и страстями, которые токсичны и отравляют, как яд. Даже такие мелочи, как вкусная еда и черничная пена для ванны делают нас уязвимыми. Делают из нас — вас.       Сакура приоткрыла рот.       — Моя пена для ванн?       — В основном, это была ты.       До этого абсолютно серьёзный Сасори вдруг улыбнулся, а потом — и Сакура готова была поклясться, что ей не привиделось — подмигнул ей. От шеи вниз поползли мурашки, Сакура смотрела на него, не смея проронить ни слова. В голове застучало: «это была ты», «это была ты», и хоть Сакура попробовала не придавать этому значения, сердце сорвалось частыми ударами.       — Величайшая глупость — видеть во мне человека.       То ли Сасори хотел поставить её на место, то ли, не замечая её состояния, просто доводил начатую мысль до конца, но запала у Сакуры заметно поубавилось. Она перевела взгляд на стол, покрутила в руках бокал и прошептала:       — Прости.       — О нет. Эту ошибку совершали почти все.       — Тогда…       — С тобой я впервые сам захотел стать человеком.       — Прости? — голос сел. Голова пошла кругом, руки у Сакуры дрогнули, и она от волнения перевернула бокал.       Сакура вскочила, уставившись на бордовую лужу, как будто это могло помочь. Следовало что-то ответить, но, ошеломлённая, Сакура растерялась, боясь даже взглянуть на Сасори. Что это?.. Что это он с таким спокойствием и лёгкостью только что сказал? Нужно понять, ответить. Опять же нужно… нужно хотя бы вытереть пролитое вино. Она оглянулась на стол в поисках полотенца, как вдруг в дверь позвонили. Сакура метнула взгляд на Сасори, поправила липнущие к коже мокрые штаны и замерла, надеясь, что ошиблись дверью. Или не ошиблись, но уйдут, если не открыть. Но звонок повторился уже длинной трелью.       — Прости, — повторила она перед тем, как уйти.       Быстро открыть, быстро послать того, кто там так некстати припёрся. Хоть в мокрых штанах, хоть вообще без них, в конце концов, то, как она выглядит сейчас, не важно.       В дверях стоял Саске. Безупречно прекрасный. Идеальный. В идеальном костюме, с огромным идеальным букетом белых роз. Сакура прижала к лицу руки и молча сделала шаг назад. Приняв её внезапный ступор за приступ невероятного счастья, Саске снисходительно улыбнулся и вошёл в квартиру.       — Ты не отвечала на звонки. — Он протянул вперёд букет. — Но твоя мать сказала, что ты занята учебой. Я так и думал. Хотя ты заставила меня поволноваться, Сакура. Чтобы ты и не написала мне ни слова? — Саске сделал акцент на это «ты» и «мне», и Сакура отмерла.       Внутри всё колотилось от волнения, она метнула быстрый взгляд за спину, в сторону кухни, потом на Саске, лихорадочно пытаясь вспомнить, что он только что сказал, и придумать, что на это стоит ответить. Что-то там про звонки, кажется.       Сакура не была хорошей актрисой, ни кокетничать не умела, ни злость скрывать — всё наружу. Но всё же постаралась. Вспомнила два урока актёрского мастерства, которые успела посетить за компанию с бывшей подружкой, и, хоть в душе бушевал ураган, попробовала изобразить равнодушие. Игнорируя протянутый букет, она сложила руки на груди и окинула Саске холодным внимательным взглядом.       — Как Лондон?       — Да возьми уже букет, — недовольно проговорил Саске. Но Сакура даже не двинулась. — Лондон — скучно. Серый, грязный. Дождь со снегом. В фирме у брата дел по горло.       — Мм, дел, — Сакура кивнула.       — Да что с тобой? — Саске кинул букет на подставку для обуви и пригляделся к Сакуре внимательнее. — Ты видела, что чем-то вымазана?       — А по-моему, — проговорила Сакура, — я выгляжу прекрасно. Меня, во всяком случае, устраивает.       Скривив губы, Саске переступил с ноги на ногу.       — Ты какая-то странная. Ты пила?       Лишний вопрос, продлевающий их несвоевременный разговор. Какая, к чёрту, разница, пила ли она? Нужно было срочно предпринять что-то, чтобы вытолкать Саске за дверь. Чтоб он ушёл немедленно и в идеале, чтоб это было не подозрительно, лучше, чтоб это было его решение. Но Сакура никак не могла придумать ничего умнее, чем выдать на-гора:       — Пила. Да. Нам надо расстаться.       Хотя Сакура сто тысяч раз в голове проигрывала эту ситуацию и каждый раз плакала, истерила, срывалась, тут внезапно проявила недюжинное самообладание. Она смотрела, как Саске меняется в лице, но не чувствовала ни капли сожаления. В этот момент её заботил не разрыв с Саске, не что Саске по этому поводу думает, не что он испытывает. Всю ее целиком занимали мысли о сидящем на кухне Сасори. Такую лёгкость по отношению к Саске мог бы объяснить алкоголь, если бы большая его часть не досталась домашним штанам Сакуры.       Саске выглядел растерянным и раздражённым. И Сакура вдруг осознала: будь что будет. Вовремя пришёл Саске или совершенно не вовремя, между ними всё кончено, испорчено безвозвратно — ничем это не спасти.       — Тебе пора.       — Ты с ума сошла?       — Я ненавижу белые розы.       — Да они стоят больше твоей засранной прихожей!       У Саске был совершенно обалдевший вид, но уходить всё ещё не входило в его планы. Сакура сделала шаг вперёд и подтолкнула его ближе к двери. Он схватил её за запястье, надавливая в основание ладони.       — Ты не в своем уме?       Его глаза были так близко, что Сакура разглядела пылающую в них ярость.       — Нет, Саске-кун, — уже спокойнее сказала она, хоть сердце колотилось под самым горлом. — Я в своем уме и я ухожу от тебя.       Он оттолкнул её от себя, возможно, сильнее, чем хотел. Сакура стукнулась спиной о стену, невольно охнув.       — Завтра поговорим, — процедил сквозь зубы Саске. — Ты явно не в себе.       — Завтра? Зачем? Хотя давай, конечно, — согласно закивала Сакура, как только поняла, что Саске наконец уходит. — Как скажешь.       Едва Саске вышел, Сакура подумала, что никакого завтра у них не будет. Что вышло всё коряво и совсем не так чинно-благородно, как она себе представляла. Скорее всего, она видела его рядом в последний раз. И, наверное, стоило сказать, что она прощает его за всё. Она распахнула уже закрытую дверь и схватила Саске за пиджак:       — Подожди.       Развернувшись вполоборота, Саске дёрнул плечом, недобро взглянув на Сакуру.       — Что?       — Я… это… тебя прощаю.       В его тёмных глазах промелькнуло замешательство, он отвёл взгляд, но, видимо, поведение Сакуры так его взбесило, что он тут же выпалил:       — Ты что, дура? — Он сделал паузу, всерьёз ожидая ответа, а после добавил: — Да пошла ты!       И едва Саске договорил с таким торжеством и самолюбованием, будто вышел из ситуации победителем, как Сакура не выдержала и врезала ему по лицу кулаком.       Она в ужасе увидела, как у Саске дёрнулась голова и из носа пошла кровь. Он вытерся рукавом пиджака, в изумлении молча уставившись сначала на пятна, потом на Сакуру.       — Прощай, Саске-кун, — на выдохе прошептала Сакура и, не дожидаясь ответа, захлопнула дверь.       Взгляд упал на злосчастный букет, который и выкинуть было жаль, и оставить незачем. Сакура схватила цветы как попало, на автомате принесла из коридора и швырнула на кухонный стол.       — Красивые, — флегматично прокомментировал Сасори.       Сердце бабахало так, что кровь в ушах шумела, ответить что-то вразумительное было выше её сил, но Сакура все же выдавила:       — Это всё?       — Это всё, — повторил Сасори, видимо, не понимая, зачем должен придумывать дополнительные комплименты её цветам.       — Господи. Боги всемогущие, — медленно проговорила она, задерживая на нём долгий взгляд. — Сасори, это всё!       Сакура вдруг почувствовала, что задыхается, она попыталась вздохнуть бесшумно, но по телу прокатилась судорожная волна, по позвоночнику сбежали мелкие мурашки, и, громко всхлипнув, Сакура прижала ладони к губам.       — Это всё, — поражённо повторила она.       Сасори подозрительно сощурился, разглядывая букет, а Сакура, прочитав в его взгляде совсем другой посыл, затараторила:        — Это не значит ничего! Я хотела расстаться с ним, но не по телефону, поэтому ждала, когда приедет. А тут он вдруг заявился даже без предупреждения, — Сакура запнулась, вспоминая, что Саске говорил что-то о звонках. Но решив не упоминать об этом за ненадобностью, хотела было продолжить, но поняла, что понятия не имеет, на чём остановилась. — Это не значит ничего!       — Что не значит?       Сакура приоткрыла рот.       — Как это что? Я рассталась с ним.       — Жалеешь? — спокойно спросил Сасори.       — Я счастлива, — едва слышно проговорила Сакура.       Сасори пересёк комнату и встал рядом, опираясь на стол. Сосредоточенный и строгий. Спокойный против её тихой истерики. Он больше ничего не спрашивал. Развязал ленту на букете, переложил пару роз, ровняя срезы по одной линии, сорвал несколько нижних листьев с разных стеблей. Наблюдение за ним Сакуру успокаивало. На верхней полке нашлась ваза, в которую Сасори налил воды и поставил розы. Наклонившись над цветами, он тихо цокнул, поменял местами две чем-то ему не угодившие розы, наконец отодвинул вазу от себя и принялся сворачивать ленту. Краешек к краешку.       Внезапно стало стыдно: за Саске, за цветы, за то, что не дослушала Сасори, хотя это явно было важнее всего. За себя, пожалуй, стало стыдно больше всего, но вместо попытки извиниться Сакура проговорила:       — Я ему прямо в нос врезала, поверить не могу. — Она вытянула перед собой руку со сжатым кулаком. — Вот так — бах. Теперь болит. — И в доказательство Сакура показала Сасори покрасневшие костяшки. — Подуешь?       Нахмурившись, Сасори аккуратно взял её за запястье.       Короткое нет и невесомый поцелуй, жжение от губ на содранной коже. Сакура дёрнулась и распахнула глаза, онемев от изумления.       — Могу и подуть. — Сасори перевернул её руку и коснулся губами раскрытой ладони. — Правда, пользы это не принесет.       Разом стало и дурно, и душно, неловко, и так хорошо, что у Сакуры невольно вырвался шумный выдох. Промелькнула мысль, как ужасно, едва расставшись с парнем, поцеловать другого, но Сакура пресекла голос совести, потому что не поцеловать показалось в сто раз ужаснее.       Сасори будто нарочно медлил, а Сакура не посмела стереть эту призрачную дистанцию в полшага. Повисла томительная пауза. Момент ускользал, оставляя место неловкости. Сакура повела плечами, осторожно высвободила ладонь из рук Сасори и прижала её к груди. Слабой искрой вспыхнуло разочарование, и в голову пришло, что она снова додумывает чувства там, где их нет. Мало ли, что он там ей сказал и что сделал, предугадать, что у Сасори на уме, невозможно. Может, он так её пожалел, по-дружески. В мыслях Сакура успела дойти до того, что Сасори в очередной раз над ней измывается — в экспериментальных целях, конечно, когда он прервал молчание.       — Сомневаешься?       В собственных чувствах она не сомневалась ни на грамм. Лихорадочно пыталась понять его и поверить, что он не шутит. Что правда её хочет.       По лицу Сасори было сложно что-то прочесть, но Сакура догадывалась: её ответ не так и важен. Сам вопрос и есть ответ.       Из пытливого взгляд Сасори стал лукавым. И до Сакуры окончательно дошло, что никакого подвоха нет. Это не жалость и не поддержка — нужно быть полной дурой, чтоб не разглядеть. Нет двойного дна, не стоит задумываться: вывод на поверхности.       Поцелуй вышел стремительным: теплое касание на щеке, на скуле, а на губах —застывшее мгновение, жар и тесная близость без возможности шевельнуться.       Сакура обвила его шею руками, прижимаясь как можно ближе. Чувствительность обострилась, и тело отзывалось на каждое касание. От его горячих рук по спине растекалась томительная слабость, Сакура поплыла, оступилась и, увлекая его за собой, почти упала.       — Сасори.       Он прижал её к себе, обжигая ухо тихим шепотом:       — Осторожнее.       В нём необыкновенно сочеталось несочетаемое: тлеющий огонь в глазах и ровный голос. По коже рассыпались мурашки, щёки и шею запекло. Совсем рядом вздымалась от дыхания грудь Сасори, его пальцы дрогнули, съезжая, чуть сильнее сжались на её талии, и Сакура порывисто обняла его изо всех сил. В груди разрасталась, тесня рёбра изнутри, нежность, мешаясь в комок с возбуждением. Сакура еле успела прикусить губу, ведь от захлестнувших эмоций едва не сказала ему: «Я тебя люблю».       Ощутив, как Сакура напряглась, Сасори отклонился, всматриваясь в её лицо. Помедлив, скользнул ладонями мягко, но уверенно от талии по бёдрам, под одежду, по голой коже. Проснувшееся было самообладание надломилось, Сакура загорелась, теряясь в ощущениях, прильнула губами к шее Сасори, потянула вверх его футболку. Лихорадочное тягучее предвкушение отдавалось дрожью на кончиках пальцев. Сасори был горячий — как вообще можно с такой температурой жить? — и она в его руках кипела и плавилась. Сакура то беспорядочно цеплялась за его одежду, то пыталась стянуть свою, прерывая торопливые поцелуи. Они оказались на полу, среди разбросанных вещей, спину обжигала холодом плитка, по груди и животу растекался жар от рук Сасори.       Ни волшебной ментальной связи, которая бы помогла почувствовать друг друга, ни акробатически великолепных сексуальных поз, как в любовных романах, не было. Сакура дрожала и ёрзала, сбивая ритм, хваталась нервно за напряжённые плечи Сасори. Было слишком хорошо, томительно сладко, а от того она, как очумевшая, то активно включалась в процесс, двигаясь слишком рьяно, то, наоборот, почти вырубалась, полностью отдаваясь Сасори.       Взвинченная до предела, Сакура неосознанно мешала им обоим подстроиться друг под друга. Пока Сасори не подхватил её под спину, ближе прижимая к себе и почти лишая возможности шевелиться. Всё, что ей оставалось в тесном кольце его рук — порывисто целовать ключицы, шею, линию челюсти, задыхаясь и изнемогая, цепляться за напряжённые плечи.       Сасори, чувствуя, как она сжалась, замирая, замедлился и поцеловал сухие от частого дыхания губы. Мокрая, жаркая Сакура после оргазма льнула к нему, порывистость сменилась плавностью, нежностью. Она то запрокидывала голову и зажмуривалась до искр под веками, то, прерывая мокрые быстрые поцелуи, всматривалась в его лицо — напряжённое, со сведёнными к переносице бровями, полуприкрытыми глазами. Необычно живое. От напряжения на его шее проступила темная вена, мокрые волосы налипли к вискам. Сасори застонал на выдохе, провёл губами по её шее, прикусывая кожу, и хрипло прошептал что-то на непонятном языке.       Пытаясь отдышаться, он отстранился и лёг на пол рядом. От простого вывода, что ему хорошо, совершено точно хорошо с ней, сердце Сакуры сжалось, а на лице сама собой проступила блаженная улыбка.       Это не было идеально, и это было просто идеально.       Ступни заледенели, вверх по лодыжкам полз холодок, но вставать с пола Сакуре не хотелось. Она не знала, сколько прошло времени. Уже минут десять, как Сасори прижимался мокрым горячим лбом к её плечу. Целая вечность с того момента, как Сакура попрощалась с Саске.       — Для тебя это впервые?       Еле слышный шёпот Сакуры против её воли привёл в движение их обоих. Она повернулась, чтобы лучше видеть Сасори. Он поднял голову, устремляя взгляд поверх её плеча глаза в глаза.       — Всё было настолько плохо?       — Что? Нет! Ты был великолепен! Прекрасно всё было, я… — Сакура запнулась и покраснела.       — Я пошутил. Сакура. Я пошутил.       — Ты ужасный человек!       — Почему ты решила, что человеком я буду гораздо более приятным, чем был джинном?       — Беспочвенный оптимизм и ничем не подкреплённая надежда. — Сакура изобразила разочарованный выдох и, помолчав, добавила: — Ты сказал, что исполнил моё желание.       — Положим, я сказал не совсем это.       — Не это? Разве?       — Не совсем это. — В уголках его губ притаилась едва наметившаяся улыбка. Сасори продолжал дразнить её, даже голый, лёжа на полу рядом с ней. Вот только после секса злиться на него было весьма затруднительно.       — Но моё желание было вернуться домой.       — Нет.       Сакура приподнялась, упирая ладони в пол, и Сасори пришлось сесть, чтобы остаться с ней вровень.       — Ты сказала мне: «Делай, что хочешь».       — Не-ет, — неуверенно протянула Сакура. — Я абсолютно точно не говорила это. Я просила тебя вернуть меня домой.       — Ты пожелала, чтобы я делал, что хочу. А за такую щедрость я великодушно вернул тебя домой.       — Бросил. Одну. Даже объяснить не потрудился!       — Мне нужно было время разобраться в себе.       — Разобрался?       — Не думаю. Отчасти.       — А если я тебя ударю, сколько времени уйдёт на регенерацию?       Прикрыв глаза, Сасори улыбнулся шире, и у Сакуры сладко свело под рёбрами.       — Царапина заживёт дня за четыре — зависит от её глубины, синяк сойдёт дней за семь-десять, перелом в среднем заживает месяц. Чему только учат в твоем меде?       — Месяц не так уж долго.       — Нет. — Сасори взял её за подбородок двумя пальцами и поцеловал. Бить его резко расхотелось.       — Делай, что хочешь, — задумчиво повторила Сакура. — Неужели я правда сказала это?       — Слово в слово.       Размышляя, Сакура прикусила щеку изнутри и медленно проговорила:       — Значит, ты сделал, что хотел. А теперь, по-видимому, уйдёшь?       — Нет. Я сделал, что хотел. И я останусь.