Одинокие паруса

      С той самой ночи прошёл месяц. Достоевский с Дазаем часто плавали вместе, словно Мори с Фукудзавой. Друг, которому можно доверять, звучит фантастично, но Фёдор нашёл такого в лице шатена. Частые грабежи давно вошли в привычку, как и стычки с охотниками. И вот, одна из таких стала почти что летальной. Он очевидно недооценил полученную Осаму рану. — Помоги с бинтами, — эта просьба значила слишком много. Дазай всего один раз разрешил притронуться к его бинтам, и то под алкоголем. Насколько же все плохо, если он некрепко стоит на ногах и позволяет снять повязки? Достоевский начинает жалеть, что люди вокруг умерли так быстро и легко.       Дойти до ближайшей аптечки занимает немного времени, но Осаму уже тяжело дышит, а одежда на груди давно пропиталась кровью. Глубокий и длинный порез… Придётся наложить швы, и в любом другом случае лучшим выходом было бы дождаться врача. Но друг уже потерял много крови, давящая повязка дает лишь полчаса, а врача на корабле сейчас нет. Он роется в аптечке и вспоминает, когда последний раз приходилось делать нечто подобное. На себе самом, естественно. Другие люди никогда и не рассматривали вероятность доверить Фёдору что-то подобное. Похоже, у Осаму сейчас нет выбора. Или он действительно доверяет ему.       Он выглядит плохо, и приходится прикладывать немало усилий, чтобы казаться спокойным. Разрезать его одежду вместе с бинтами сейчас в разы проще, чем пытаться безболезненно отодрать от кожи. Самое тяжелое — видеть, как мутнеет взгляд Дазая. Он сжимает рукоять кинжала. Его не должны были задеть. — Смотри на меня, Осаму, и не смей сейчас отключаться, — он потерял слишком много крови. — Мне нужно разрезать твои одежду и бинты, чтобы быстрее добраться до раны и зашить ее, — Достоевский удерживает его взгляд и поднимает руку с кинжалом. — Хо-рошо… — голос звучит тихо, и чужие шрамы проходят мимо глаз, во время обработки, пускай их и приличное количество, а ведь у каждого своя история…       Дазай бледнее смерти, взгляд все еще расфокусирован. Ему бы сейчас прилечь и отдохнуть, а Фёдору — пойти и проложить новый курс для корабля. Но прежде, чем он успевает что-то сделать, Осаму наклоняется вперед, падая на чужую грудь. Свободной рука проводит по его волосам, и Достоевский пытается взять под контроль сердцебиение. Это занимает десяток секунд. Выжидает еще немного. Странное спокойствие оставляет голову ясной, и он наконец может оценить собственное состояние. Усталость. Эта битва определенно измотала. И кровать манит, как никогда прежде, но нужно сделать еще несколько важных вещей. — Осаму, — легко трогает того за плечо. — Тебе нужно отдохнуть, — иначе он заснет сидя и горько пожалеет об этом завтра. И вот он слегка отодвигается от Достоевского и, прежде чем лечь на кровать, едва ощутимо накрывает его губы своими. На это прикосновение Фёдор никак не отвечает — каменеет, пытаясь осознать происходящее, а Дазай успевает отстраниться. На какие-то секунды мозг отключается, а все мысли разбегаются в разные стороны, отмереть заставляют чужие слова. — Будь осторожнее, думаю, после того, что мы устроили в этот раз, за нами обязательно отправят пару охотников… — на его лице появляется лëгкая улыбка, которая, как и Осаму, держится из последних сил. Его боль почти ушла, оттого делать вид, что всё в порядке, намного легче. — Ну, разумеется, за мной по большей части. Я же намного известнее тебя. — Да, твоя известность не хуже тебя создает проблемы, — отзывается Достоевский, пряча собственный ступор. Накидывает на «друга» плед и прикладывает руку ко лбу. Похоже, у него все же жар. Плохо, очень плохо. Несмотря на это, приходится выйти, прикрывая за собой дверь. Если не уйти от охотников, у шатена будут проблемы побольше, чем лихорадка. Он еще вполне может поправиться, а вот потеря головы не лечится.       В тот день эти двое чудом выжили лишь потому, что Сакагучи Анго не ослеплён ненавистью к пиратам, лишь потому, что он прекрасно осознавал, что его ранение, полученное от Осаму, могло оказаться летальным. — Осаму… Откуда эти шрамы на спине? — вопрос был задан на утро, когда пираты уже были в порту. — Два года назад я грабил пиратские корабли, — он явно говорил это через силу, но с твёрдой уверенностью, что Фёдор должен об этом узнать. — Чтобы хоть как-то выжить и помочь это сделать моим… Знакомым. Однако, я кое-что не рассчитал. Я многое не знал о пиратах и, уж тем более, я грабил корабли флота Мори. В какой-то момент он поймал меня на этом и заставил помогать ему из-за моей способности, шрамы… Тоже оставил он, вернее, по его приказам они появились. Хотя… Надо признать, что тогда это было вполне заслуженно, почти что…       Брови Достоевского поползли вверх, и он не стал пытаться это скрыть. Всего два года… Отказываться от маски было… странно. И тяжело. Но оно того определенно стоило, это чувство легкости и свободы. Эта была одна из многих причин, почему он так любил оставаться с другом наедине.       Познакомившись с пиратством в далеком детстве, Фëдор невольно думал, что Осаму прошел тот же путь. Все же, стать капитаном, таким известным пиратом, и узнать все правила жизни в море за два года — почти невозможно. Если вы не Осаму Дазай, разумеется.       Обычно Достоевскому наплевать на детей. Но стоит представить, как избивают маленького Дазая — до полусмерти, если остались такие шрамы — и внутри поднимается ярость. Холодная, оставляющая голову ясной. У него только что появились личные счеты к Мори. — Ты не мог это заслужить, — он мотнул головой. Малолетних воров выкидывали прочь с корабля, но не заставляли терпеть пытку, избиение. — Однако, ты выдержал и стал лишь сильнее… Эти шрамы — свидетельство силы.       Как и другие его шрамы, но сейчас не время говорить об этом. Из приоткрытого окна потянуло холодом, по коже побежали мурашки, пришлось встать. С другого ракурса стало заметно, что бинты на друге ослабли. — Твою рану стоит перевязать заново, — неохотно взглянув на холодные доски, он всё же прошел к аптечке.

***

      Проходит несколько дней, прежде чем эти двое оказываются на Тортуге. Скоро собрание, поэтому Осаму хотел быстренько улизнуть и уже потом после него выйти из своего укрытия, однако вместо этого, его надежды быстро рушатся, когда на палубу заходит Куникида… — Дазай! В этот раз даже думать не смей о прогуле собрания, иначе тебя исключат из столпов! — он выглядит злобно, и шатен театрально гладёт руку на лоб. — Ах, какая жалость, мне ведь так не всё равно, — он собирается уйти, но его берут за руку и тащат туда, куда он совершенно не желает идти, к сожалению, Достоевский разделяет желание Доппо, но немного по другой причине. Страдать в приятной компании всяко лучше, чем одному. К тому же, Фёдор почти уверен, что собрание не будет скучным: Дазай не сможет просидеть в своих мыслях все это время. И вот теперь шатен сидит и слушает о проблемах острова. Хотя нет, не слушает, просто витает в своих мыслях с проблемами на фоне, думая о разном. Внезапно в его голову прилетает одна идея, совершенно неожиданно, и он случайно произносит её вслух. — Раз у нас проблема с питанием для жителей, почему бы не развести скот? Территория острова как раз это позволяет.       Когда все резко замолкают, он поднимает взгляд. Они все смотрят на него с удивлением. И только тогда до него доходит осознание, что это было сказано вслух. Достоевский не сдерживает легкой усмешки. Поражённые лица окружающих мгновенно возвращают ему хорошее настроение. Кто бы мог подумать, что Осаму заинтересуют хозяйственные работы. А раз так… — Здравая идея, — о нет, это не месть. Фёдор не настолько мелочен, чтобы вспоминать их первую встречу и его попытку отобрать ушанку. Простой дружеский вызов. — И пусть ее реализация — хлопотное дело, ты точно сможешь с этим справиться, — ведь инициатива нагибает инициатора.       Осаму тут же прикрывает рот рукой с удивлением в глазах. Это действительно он сказал вслух? Быть не может. Просто не может. Он мотает головой. Шатен даже не разбирается в этом, руки чуть дрожат. И вот опять это повторяется вновь. Уже третий раз… Может уже самое время рассказать обо всём другу? Но ведь он ему интересен только из-за своей славы. Своей… Смешно. Его тут не должно быть. Почему из раза в раз его тащат на собрание? — Я не буду этим заниматься, — резко произносит он. — У меня, в отличие от всех присутствующих, нет собственного флота. Я в принципе без понятия, что я тут забыл. У меня есть дела поважнее этого собрания.       Он быстро уходит и направляется на свой корабль. Фёдор смотрит вслед Дазаю, пока тяжелые двери не захлопываются за ним. Достоевский определенно допустил ошибку. Большую ошибку. Ему хочется выбежать за шатеном, но он остаётся на своем месте, удерживая привычную маску. До конца осталось немного, и он абсолютно не доверяет присутствующим, чтобы показывать степень их близости. Алгоритм любого сражения — найти слабость и ударить по ней.       После окончания собрания, Фёдор направляется прямиком к кораблю Дазая. Его обнимает… Сакуноскэ? Они же всегда были в плохих отношениях, что изменилось? Лицо Осаму не видно, и внутри поднимается очередная волна беспокойства. Он невольно ускоряет шаг — вблизи становится понятно, что это не просто объятия. Осаму придерживают, будто без этой опоры он тут же осадет на землю. — Осаму? — наконец Достоевский может разглядеть его лицо… Бледность. Но что куда хуже, так этот потерянный взгляд. Заготовленная речь оказывается бесполезной. — Прости, я не должен был этого говорить. Что с тобой? — Нам нужно поговорить, — шатен осторожно выпутывается из чужих объятий и берёт Фёдора за руку. — Ода… Сегодня можешь отдыхать, — странный способ благодарности, но, кажется, он не умеет по-другому. Сейчас в его ушах странный звон, однако и он не замечает, как они добираются до каюты. — Я не могу участвовать в собраниях не потому, что не хочу, хотя и поэтому тоже. Дело в другом… Вся моя слава, она не моя, — в руки Достоевского летят ключи. — Самый нижний, — недолгое ожидание, пока он достанет Книгу и поймëт, что это. — Когда я её нашëл и вернулся на остров, то резко стал знаменитым, будто кто-то перебросил свою известность на меня. Я просто капитан без флота, я не должен быть столпом, я не должен присутствовать на собраниях, я должен оставаться неизвестным никому. Всё что я говорил сегодня на собрании… Я этого даже не знаю, не понимаю откуда у меня вообще это возникло в мыслях.       Фёдор держит в руках Книгу, ту самую Книгу, легенды о которой пересказывают робким шепотом. Пальцы бездумно оглаживают переплет; он не отрывает взгляда от Осаму. В его голосе не звучит отчаяние — оно прячется в радужке глаз, сверкая бронзой на солнце. Он накрывает его ладонь своей, легко сжимая пальцы. Кто решил перекроить жизнь Осаму по-своему, не страшась последствий? Он в любом случае пожалеет. Потому что вкладывать в голову чужие мысли и играть с сознанием — хуже любого физического воздействия. Потому что за эту потерянность на лице Дазая он готов убивать. — Осаму, — Достоевский ловит его взгляд. — Ты — это ты. Пусть твоя слава незаслуженна, ты справляешься с ее тяжестью. Люди идут в бой за тобой, не за твоей известностью. И я дружу с тобой, а не твоей славой, — недолгое молчание. Он мимолетно радуется неспособности покраснеть. — Ты пробовал написать о желании избавиться от чужой славы? — Нет… Не пробовал. Но что-то мне подсказывает, что кто-то, кто переложил свою славу на меня, не знал, что эффект будет таковым. Возможно, он пожелал, чтобы забыли о нем или о его известности. Книга не совсем всемогущая. Она может выполнить желание, но если она что-то даëт, то что-то и забирает. Я убедился в этом самостоятельно, когда пожелал кучу золота… В общем, это сейчас не столь важно. Боюсь, что моë желание заставит страдать кого-то другого, и меня бросает в дрожь от одной мысли, что этот кто-то может быть Эдогава.       Принцип равновесия… Забавно, что вещь, нарушающая его, придерживается этого закона. Поцелуй «друга» мешает сосредоточиться на дальнейших размышлениях. Судя по всему, Дазаю хочется отвлечься.

***

      Фёдор медленно моргает, глядя на пятна крови на своем рукаве. Не его крови. И даже не крови врага. Сакуноскэ не враг… Что-то внутри тихо смеется. Он отступает на шаг, не отрывая взгляда от глубокой раны на груди пирата. Точно в сердце — его рука не дрогнула. А точно ли… его? Еще шаг назад. И еще один, пока он не упирается спиной в стену каюты. Страшит не остывающий труп перед ним, а путаница в мыслях. И отчаянное ощущение катастрофы. Его отравили? Это чья-то способность? Чем еще можно объяснить туман в голове? Зачем он вообще его убил? Ответ находится быстро вместе с непробиваемой уверенностью: так было правильно. Он был врагом, а врагов нужно убивать. Но почему он стал врагом? Он задает неправильные вопросы — вдруг понимает и с привычным хладнокровием стирает каплю крови с щеки. Что ему делать с трупом? И кого назначить на роль убийцы? Потому что — он знает — Осаму не простит смерти друга. Даже если он был врагом.       Однако дверь резко открывается и улыбка шатена превращается в… Что это? Страх? Ужас? Отчаяние? Как бы то ни было, застилающая глаза злость действует не хуже слëз. Он также ничего не видит. Он не помнит, как оказывается около Одасаку и приподнимает его на руки. Сердце бьëтся прямо в ушах, заставляя голову болеть. Он лишь замечает, как Фёдор подходит ближе и касается его. С каких пор его прикосновения стали столь противны? Точно… С этого. Удар по руке и презрительный взгляд. — Капитан, мне кажется невежливо касаться посторонних людей, — он произносит это с непривычным холодом. — Не могли бы вы уйти с моего корабля, иначе я могу посчитать ваши действия вторжением. К тому же, вы мешаете мне уйти в море прямо сейчас.       Пальцы до боли сжимают ключ от ящика с Книгой. Кажется, теперь Осаму знает, что пожелать. Это будет вторым его желанием за всё время. Он не позволит Сакуноскэ умереть. — Осаму… — ему нужно объясниться. Вот только что он можнт сказать? Слова не складываются, мысль ускользает, Достоевский тратит все силы на то, чтобы казаться невозмутимым. И не имеет ни малейшего представления, насколько получается. Хочется удержать шатена за плечо, но место прошлого удара еще горит, и он сдерживается. — Я все могу объяснить.       Отчаянная просьба дать шанс и небольшую отсрочку. Самый худший сценарий разворачивается прямо сейчас, а Фёдор даже не в силах собраться. Нет привычного выбора из нескольких лживых версий, мозг не способен собрать даже одну. За очень долгое время его охватывает панический страх. Дазай не уйдет так просто, правда же? Он ведь… не бросит его? Они так давно знают друг друга, столько разделили… Нельзя же подорвать его доверие одним поступком, верно?       Злость Осаму довольно быстро отходит, оставляя после себя ноющую пустоту. Перед глазами всё плывёт, стоит бинтам окраситься в красный, но далеко не его кровью. Встряхивает головой. На подобное нет времени. Книга быстро оказывается в его руках и он начинает писать. Это слишком большой риск, но данное действие — последний шанс. — И как же ты хочешь объясниться? Что я не так понимаю? Ты убил Одасаку. Своим мечом. Полностью один. Какая разница, какие у тебя были цели, если они не меняют твоих действий? Не помню даже, что тебя можно было легко в чëм-то убедить, чтобы спихнуть на кого-то другого. Ты нарушил своё обещание, как мне теперь тебе верить? Я не даю никому второго шанса, чтобы мне повторно причиняли боль.       Он ставит точку. Не только на бумаге, но и в их отношениях. Холодный взгляд, полный презрения падает на Фëдора. Он готов его выслушать, но простить — за гранью сил. Достоевский, не успев открыть рот, понимает, что ничего не исправит. Если только благодаря все той же Книги, но… нет. Он не может поступить так с Осаму, не после сегодняшнего. — Я плохо помню, чем руководствовался, когда сразу после разговора с Мори направился к Оде, — голос спокойно-холодный. Не его. Он не чувствует ничего, и эта пустота съедает изнутри. Это была просьба о помощи. Фёдор научился рассчитывать на него, доверять, пренебрег вбитыми в подкорку правилами выживания. И он хочет сказать лишь одно, но шатен смотрит с таким презрением, что просьба стынет на губах. — Я не прошу о втором шансе. Прощайте, капитан, — глаза подозрительно жжет. Он вовремя переступает порог каюты — по щеке скользит что-то теплое. Кровь?.. Слеза. Долго рассматривает ее, прежде чем покинуть корабль Дазая. Последний раз Достоевский плакал в далеком детстве, и повторение этого опыта… Ему не нравится.