Одинокие паруса

— Вижу он тебе всё же дорог, Дост-кун? — едва Осаму уходит, как Фёдор слышит знакомый голос, спустя секунду перед ним появляется Гоголь с широкой улыбкой на лице. — Знаешь, чувства обычно делают так больно, — он сегодня весь день казался каким-то не таким. — Хочешь, я помогу от них избавиться? — он достаёт карты из плаща и подбрасывает их в воздух. — И зачем ходить далеко, когда можно начать с самого опасного для тебя? — колода разлетается, но он ловит чёрного джокера. Секунда, и карта превращается в объявление для охотников, на котором нарисован Дазай, а спустя ещё одну — уже в острый нож, который только что был у Достоевского на поясе. — Ты не посмеешь, — он сохраняет невозмутимость, хотя внутри что-то переворачивается. До этого момента всё было хорошо, и они неплохо ладили. У Фёдора появилось даже некое доверие. — Ведь заплатишь за нападение на него собственной жизнью, — это блеф, но он вряд ли раскусит, раз уже сейчас делает шаг назад, поднимая руки. — Хорошо, не трону, — Николай продолжает улыбаться, кидая нож к чужим ногам. — Я ведь просто спросил, Дост-кун. Не будь таким резким! — в его глазах слишком много необъяснимых эмоций.       Достоевский поднимает оружие. Странное это ощущение, когда тебя обвиняют после того, как обещали убить твоего друга. Выводы делаются сами собой: не стоит говорить об Осаму в присутствии Гоголя, который явно невзлюбил старого друга. И с этим явно нужно что-то делать. — Тебе не стоило бросаться такими словами, — Фёдор немного хмурится. Чувства — это сложно, ещё сложнее понимать чувства других. — Что между вами произошло? — он не желает терять никого из них. — Ничего, — Николай улыбается всегда. Почти всегда. — Ты же сказал «нет», — указательными пальцами он делает крест. — Так что я не трону Дазая… — он недоговаривает свою фразу, однако Достоевский никогда не узнает об этом. — Я рад, — ложь оседает на языке мерзким привкусом, когда в очередной раз приходится видеть насквозь фальшивую улыбку, что так и говорит о какой-то ошибке со стороны черноволосого. Если ничего не случилось, тогда отчего же он желает убить Осаму? Глупые чувства, глупые и совершенно непонятные. — Не хотел бы, чтобы мои друзья ссорились, — и пытались друг друга убить. Друзья… Фёдор не знает, когда нужно использовать это слово, но сейчас ситуация уже не может стать хуже. Резкий порыв ветра срывает карту с чужого глаза, открывая взор на разноцветные глаза Гоголя, в которых чётко видно удивление, его вечная улыбка сходит с лица, а руки медленно опускаются. Затем он отворачивается, оставляя свой рассеянный взгляд в воспоминаниях Достоевского, и карта вновь оказывается в его руке. — Я постараюсь с ним подружиться, раз ты так хочешь… — осознание собственных слов доходит почти сразу, но в голове слишком пусто, чтобы попытаться объяснить их. — Думаю, вы легко найдете общий язык, — очередная ложь. Они похожи, и именно эта схожесть сперва будет сильно мешать. Но озвучивать это Фёдор не собирается. Однако… Неужели слова о дружбе так много значат для Николая? Черноволосый делает шаг вперёд, тут же жалея об этом, но отступать слишком поздно, и пальцы мягко проходят по чужому плечу, тот вздрагивает… — Д-дост-кун, что ты делаешь? — рука замирает в воздухе, не давая вновь скрыться под маской, которую Гоголь носил весь день. Честно сказать, он не считает, что достоин даже приятельских отношений с Достоевским, что уж говорить про дружбу или… — Этого не повторится, — его задевает реакция, которая чаще всего показывает, что человеку неприятно. Может, оно и так, но руку неожиданно тяжело убрать. Меньше всего Фёдор хочет оказаться причиной дискомфорта своего друга. И, хоть в таких ситуациях люди по-настоящему раскрываются, и есть возможности увидеть их без маски… Он другое дело. Поэтому черноволосый предпочитает просто уйти. — Нет, стой! — Гоголь хватает собеседника за руку и неожиданно для самого себя поворачивается к нему лицом, встречаясь взглядами. Он не понимает, для чего были эти действия, но они уже сейчас отчего-то кажутся правильными. И, возможно, оно и правильно : сейчас разбиться о чужое безразличие куда лучше, чем потом. Но всё равно до сих пор страшно получить решительный отказ. — Что с тобой? — Фёдору непривычно видеть Николая без карты на глазах, а также зрительный контакт. Это заставляет вглядываться в чужое лицо, подмечая необычные детали. — Я не знаю… — пару секунд Гоголь молчит, собираясь с мыслями. — Дост-кун… Почему ты помог мне стать капитаном? — он ничего не ждёт, ни на что не надеется. — Потому что ты мой друг, — слова слетают с языка легко. Странно, но это даже не ложь. Есть и другие причины, но, вероятно, сейчас собеседник хочет услышать именно такое. Привязанности причиняют боль, он сам говорил об этом. Тогда почему он все еще тут? — Прости — Николай произносит шёпотом, почти неслышно. Взгляд направлен вниз : смотреть в глаза резко стало невозможно. Разговаривать без маски явно не в его стиле, и пускай последний раз был с тем же самым человеком, сейчас всё сложнее. Почему-то возникает чувство, что его снова предадут, поэтому прежде, чем что-то услышать, он перемещается подальше. Даже если он услышит что-то неприятное, стоит оттянуть этот момент.       Рука Фёдора хватает воздух. Всего лишь секунда… Он не успел всего на секунду, поэтому сейчас сжимает пальцы в кулак. Это странное, неприятное чувство в груди, которому он не в силах дать название.       Первая мысль после исчезновения Гоголя — его надо найти, вторая — ему может быть неприятно, он ведь не просто так ушёл. Усугубит ли Фёдор ситуацию, начав искать друга? Он прикрывает глаза, глубоко вдыхая и выдыхая, успокаивая неожиданно ускорившийся пульс. Достоевский ищет его, чтобы сообщить важные новости. Какие? Два охотника первой десятки на собрании. А вовсе не из-за противного чувства в груди, которое мешает дышать. Вот только куда мог пойти Николай? С его непредсказуемостью, это может быть каждый второй переулок, Тортугу он знает отлично. Среднее расстояние, в пределах двух километров, и отсутствие людей... учитывая, что остров никогда не спит, список мест значительно сужается. Взгляд падает на Башню столпов, что пустует по ночам, особенно её крыша, уходящая почти что в облака... Откуда-то всё равно нужно начинать.       Подъём долгий и неприятный, но зато эти страдания были не зря. Все раздраженные мысли о долгом подъеме исчезают из головы, когда он видит Гоголя, который что-то пьёт. Это ведь не алкоголь? Ситуация и без того сложная. Фиолетовые глаза останавливаются на порванном плаще, когда он успел? Фёдор подходит ближе, борясь со странным желание взъерошить чужие волосы. — Ты так стремительно ушел, что я не успел рассказать главные новости, - это произносится неожиданно для Николая, и он вздрагивает, не сразу надевая улыбчивую маску. — Дост-кун, как ты меня нашёл? — он поднимается на ноги и подходит к Достоевскому, прекрасно зная, что тот всегда легко находит его. — Что же я такого важного упустил? — это был стандартный вопрос, на который он никогда не получал ответ. — Будешь чай? Твой любимый, — он протягивает собеседнику почти полную кружку. Руки слегка трясутся, но он старается контролировать это — бесполезно. — В этот раз собрание обещает быть интересным, — Фёдор забирает кружку, отмечая дрожь в чужих руках. Ему холодно? — Там будут двое охотников первой десятки, — он делает небольшой глоток, слегка улыбаясь. После подъёма во рту стало слишком сухо. — Спасибо, — черноволосый снимает с себя плащ и накидывает на чужие плечи. — Я знаю, — Гоголь привычно легко улыбается, закутываясь в мягкую и тёплую вещь. Ему надоела собственная маска, но снимать её пока что просто нельзя. Он хочет ещё хоть ненадолго оставить всё как есть сейчас. Может, это и есть его желание? Идеальный мир, построенный его фантазией? По крайней мере, он теперь знает, что может попросить у Книги… — Дост-кун… Можешь ответить честно? Ты бы смог меня убить? — спустя пару секунд поспешно добавляет, — если не хочешь отвечать, лучше промолчи, не нужно врать, — он знает, что скорее всего сейчас услышит ложь, но может эти слова хотя бы успокоят Николая.       Фёдор недолго молчит. Мысли крутятся в его голове, но ни одна не помогает решить проблему. Правда откроет рычаг давления на него. От одной мысли об этом становится неуютно. Но выбирать между правдой и ложью нужно : промолчать совсем не вариант. Решение образуется достаточно быстро, и он на выдохе произносит: — Молчу. Мысли крутятся в голове, но ничто не помогает решить проблему. — Нет, — взгляд Гоголя слишком сильно бегает. Вновь невозможно понять, о чём он думает. И вот он делает несколько шагов назад, доставая из пустоты нож, который вновь принадлежит не ему. — Даже если… Даже если я стану тебе врагом и попытаюсь убить? — настороженность легко читается в движениях Фёдора. Давно он не думал, что тот может попытаться его убить. В какой-то момент эта вероятность просто была откинута. Он едва заметно хмурится, а затем произносит: — Да, — Достоевский не даст себя убить, но это не значит, что он убьёт своего друга. В какой-то момент вариант его смерти просто исчез. Нож падает из чужой руки. Николай улыбается, на этот раз улыбка настоящая. — Мне приятно это слышать, Дост-кун, — у него получается объяснимое желание объятий с Фёдором. Этому точно виной ночная атмосфера. — Ты никуда не торопишься? — он не хочет его задерживать, пусть и желает находиться рядом как можно дольше. — Нет, — брови невольно дергаются. Куда Достоевскому торопиться ночью? Он допивает чай и с легким сожалением опускает чашку. Странно, но он не хочет уходить, несмотря на то, что все задуманное уже выполнено. Он молча садится на край крыши, спустя пару секунд рядом оказывается и Николай, он недолго сидит, прежде чем положить голову на чужие колени и заснуть под мягкие поглаживания Фёдора.