Одинокие паруса

      Отвлекаясь на Дазая Чуя отпускает Гоголя. Поднять корабль в воздух… До острова осталось не так далеко, и, по идее, у него будет достаточно сил после этого. Гоголь перестает его волновать, основной задачей становится концентрация, и вскоре судно, объятое красным свечением, приподнимается над водой. С каждой секундой сердце Николая начинает биться быстрее. Он пытается выровнять дыхание, но но получается с трудом. Садясь недалеко от Накахары, он просто начинает смотреть на действие чужой способности. Оно настолько прекрасно, что даже завораживает дух. Гоголь бы мог попробовать помешать Чуе, но он хочет стать для рыжеволосого другом, а не тем, кого тот ненавидит больше всего. Ветер, вызванный сопротивлением воздуха, усиливается, становясь примерно таким же, как перед бурей.       У Накахары сильная способность. Действительно сильная. Но что будет, если он столкнётся с Шибусавой? Конечно, сейчас рядом Дазай, но если его не будет? Да и знает ли тот вообще о существовании Тацухико и его даре? По идее нет. Если он не знаком с Фукучи тогда эта информация скрыта от него. Николай подходит к рыжеволосому, тот недоверчиво смотрит на него. — Чуя-кун — его голос намного серьёзнее обычного. Ему очень непривычно, но ведь, разве в таком случае, Накахара не должен поверить ему больше? Откровенность вроде помогает в этом вопросе. В любом случае предупредить стоит — Тебе с твоей способностью лучше опасаться тумана, пока рядом нет Дазая. — пару мгновений непонимающий взгляд голубых глаз направлен на него, потом заметен медленный кивок. — Тумана? — Накахара не житель Тортуги, но опыт подсказывает, что туманы там не редки. Нормальные туманы, а не та штука, которой ему «стоит опасаться». Не понятно, что у Николая в голове, но ему, очевидно, только что выдали кусок ценной информации. Которой, естественно, нельзя полностью доверять… хотя хочется. Непривычно серьезный тон. — Да, тумана — недоверие Чуи в голосе и взгляд заставляют произнести то, что изначально вовсе и не планировалось — Способность одного одного из охотников, о котором не знают даже входящие в первую десятку. Разве что, возможно, Сакагучи Анго, но я не уверен… — Гоголь недолго молчит, думая над тем, что точно можно сказать без последствий. Ему всё ещё неизвестно, что конкретно написал Фукучи на листе и написал ли вообще — Способность этого эспера — создание тумана, в котором дар владельца отделяется от него и пытается убить — он снимает карту с лица, которую уже едва не сбил ветер. Снова кто-то увидит его отвратительные глаза. — «У тебя прекрасные глаза» — впервые в голове Николая звучит голос Фëдора, а не Оочи. Впервые это приятно. Впервые… По телу пробегает странное тепло. Неужели именно это ощущают те, кто постоянно слышат слова поддержки? Ему хочется чувствовать это чаще. Он желает навсегда остаться с Достоевским, пусть это и означает смерть, но он хотя бы не пожалеет о том, что по его вине умер дорогой друг. Первый человек, который его поддержал. Первый человек, который показал ему свободу за столько лет жизни. — Учту. Спасибо. — говорит правду или впихивает дезинформацию, определить сложно, но этот тон и взгляд, а ещё снятая карта с глаза. Накахара скорее подсознательно понимает, что это многое значит. Однако стоит запомнить оговорку про Анго и при случае стрясти со старого знакомого любую информацию, раз уж выясняется, что он обладает такими интересными связями.       Гоголь до последнего не думал, что кто-то кроме Фëдора в состоянии довериться ему. Это слишком неожиданно для него, однако не означает ли это, что он сможет найти себе друга в лице Чуи. Глаза горят странным блеском, но как только собеседник заглядывает в них, тот отворачиваю голову. Теперь он тоже видел их цвет. Но после слов Достоевского ему с каждым днём хочется всё больше и больше снять карту и показывать всем вокруг свои глаза. Ведь ему они понравились и даже если не понравятся другим, то не важно. Интересно, в какой момент Николай стал не против отдать свою только обретённую свободу этому человеку? — Слушай, Чуя, а почему тебя все называют демоном? — Накахара заметно напрягается, в то время, как Гоголь просто продолжает сидеть рядом с ним с опущенным взглядом, но после этой фразы, смотрит в голубые глаза — Ой, прости! Это наверное не самый приятный вопрос, просто ты один из самых человечных людей, что я встречал последние лет десять. Не могу понять как так вышло — он говорит слишком спокойно и даже мягко, но… Он больше не наигрывает свои эмоции. Пусть это и непривычно делать с кем-то помимо Фëдора, однако ему где-то говорили, что откровенность помогает расположить к себе человека. Правда… В следующий раз он будет задавать более… Простые вопросы, а то когда Чуя теряет концентрацию корабль начинает сильно шатать. — Мы знакомы не так давно. Думаю, когда ты увидишь меня на поле боя, вопросы отпадут, — из всех тем Гоголь решил выбрать ту, что танцует на больных мозолях. Накахара даже не замечает, как напрягается и сводит плечи. Корабль ведет в сторону, и он приходит в себя, возвращая судно подрагивающим пальцам. Последующие реплики вводят в ступор. Они не похожи на ложь, и это выбивает из равновесия: правый борт буквально чуть заваливается в сторону. Если собеседник продолжит в таком духе, до острова Чуя не дотянет. Концентрация и так не самый сильный его навык.       Конечно, никакие слова не могут подготовить к Порче, но отчего-то Накахаре хочется верить, что Гоголь не сильно разочаруется. Хотя слова о человечности он точно не сможет повторить, увидев изломанные тела, кратеры в земле и одежду в чужой крови. Он прикрывает глаза — и эта картина встает перед глазами, словно выжженная на внутренней стороне века. Хочется верить, что до использования Порчи не дойдет, но не получается. Чуя участвовал во многих сражениях, и тренированная битвами интуиция подсказывает, что просто не будет. Придется использовать все козыри до единого. Полоска земли неуклонно приближается, окутанная туманом, и это радует. Вот только… откуда взялся этот туман? — Не уверен, что одно это заставит все мои вопросы отпасть! Так что будь готов, Чуя, что я их задам все-превсе! — широко улыбается Николай, смотря на Накахару и поднимается на ноги, надевая свою карту. Он надеется, что не заставит рыжеволосого вновь потерять концентрацию. На горизонте земля всё приближается и теперь он тоже замечает туман. Это значит, что там… Шибусава… Очень плохо. Если Чую из-за способности называют монстром, то дар очень сильный. — Чуя-кун! Чуя-кун! Держись подальше от этого тумана! Это способность! Тебе нельзя под неё попадать! Это опасно! Не только для тебя но и для всех! — Гоголь начинает появляться от него то с правой, то с левой стороны — Останови корабль где-нибудь подальше от того порта! Ну или так, чтобы мы не оказались в тумане!       Конечно он не только хочет помочь Накахаре, но и увести Фëдора в безопасное место. Вот кто точно не должен пострадать. Он не желает, чтобы Достоевский погиб из-за него. А если тот будет в безопасности, то Фукучи его не найдёт, по крайней мере не должен. Николай же изменился за те три года, что они не виделись, а значит Оочи больше не сможет предсказывать его действия. И в этот раз он точно спасëт дорого человека. Он сделает для этого всё. Даже готов отдать собственную жизнь.       Кажется, это первый раз, когда Чуя видит Гоголя действительно нервничающим. Насколько же серьёзна ситуация, что он не стал прятаться за извечной улыбкой? Поняв наконец, что это за туман, Накахара тут же меняет курс. Какая же неудобная способность. И как они будут подбираться ближе? Он старается не думать об оставшихся в городе знакомых — сейчас им не помочь, остается лишь верить в их живучесть. Его волнует отсутствие на палубе Дазая и Достоевского. Этим гениям стоило бы заметить резкий поворот корабля и вылезти из кают. Даже интересно, чем они так заняты. Уводя корабль в сторону, Чуя не отводит взгляда от тумана. Он наползает на город слишком быстро, как для природного явления, и медленно для способности. Оставшимся внутри не позавидуешь — от такой ловушки некуда бежать, разве что… глаза невольно цепляются за верхушку башни. Это может сработать, конечно, но слишком предсказуемо. Сколько бы жутких и отвратительных способностей Накахара не встречал, каждый раз находится что-то пострашнее — хотя и не хуже Порчи. Морщится при одной мысли о ней. Теперь ясно, к чему были все эти звоночки интуиции — противник слишком серьёзен. — И где их носит? — тихо возмущается Чуя. Очень вовремя решили поболтать о прошлых временах и поностальгировать, несомненно. — Эй, Чуя! — от резкого поворота Гоголь с трудом удерживается на ногах — Предупреждать же надо! Я едва не упал! Я думал, что мы друзья, а ты! Ты! Ты такой жестокий! — с наигранной обидой он отворачивается от Накахары, упираясь взглядом в зеленоватый туман. Ему так хочется узнать детали плана Фукучи, но Шибусава точно ничего не расскажет. Точно не после того, как он нарушил приказ. Хотя он ни о чём не жалеет. Ведь теперь у него могут появиться настоящие друзья. Среди пиратов. Если он выживет конечно… Приходится отбросить мысли в сторону, чтобы сосредоточиться на тех вещах, что окружают его. — Они скоро будут здесь — улыбнувшись, он смотрит на Чую. Он справится сам, он сильный.       На палубу поднимается Дазай. На нём до сих пор шапка Феди? Если Гоголь украдëт ушанку, ему тоже ничего не будет? Конечно Осаму старый друг Фëдора, но чем Николай хуже? Следом поднимается и Достоевский. Николай делает низкий поклон Чуе и перемещается к шатену, стаскивая ушанку с чужой головы, берëт за руку друга и перемещается несколько раз на остров. Туда, где нет тумана. Там рядом лес, в лесу точно можно будет спрятаться. Куда-нибудь в глубокую яму, туда, куда точно не доберётся туман.