Досадная случайность

Krobak - It's Snowing Like It's the End of the World

Сэм холодно. Веки поднимаются медленно. Ей приходится приложить для этого так много усилий, словно они весят сотню фунтов. Чужое дыхание греет макушку, ноги и живот накрыты тяжелым одеялом, тепло батареи у их кровати чувствуется кожей даже на расстоянии метра. Но ладони помнят холод таявшего на них снега. В ушах завывает ледяной восточный ветер, режет мягкую кожу на щеках. Проникает в легкие, раздирая гортань, сбивает дыхание. Перед глазами алое на белом. Ослепительное полотно снега, блестевшего под солнечными лучами, и красные капли крови на нем. Его крови. Воздуха мало. Сэм поднимает голову, зябко ведет ладонями по оголенным плечам и остро торчащим локтям, часто моргает. Образы покидают ее медленно, нехотя, пытаясь вырвать своими окровавленными клешнями остатки почти утраченного спокойствия. Она сглатывает и жмурится, чувствуя, как голова тяжелеет, наливаясь кровью. Холод не покинет ее. В минуты отчаяния Сэм думала, что даже в аду будет чувствовать ледяные пощечины, оставляемые призрачным российским ветром. Его дыхание тяжелое. Грудь вздымается куполом, веки со светлыми ресницами уязвимо подрагивают. Сэм сбрасывает одеяло, приподнимаясь на локтях. По паркету ползет серый свет, часы на тумбочке горят цифрами 6:47. Ночь выдалась спокойной. Гоуст беспокойно водит рукой по простыне, она находит его ладонь в полутьме и приподнимает к губам. Целует сухие пальцы, пока морщины на его белом лице не разглаживаются. Нехотя отпускает его ладонь и поднимается. Заснуть она все равно не сможет. В ванной не смотрит на свое отражение, быстро умывается и собирает волосы в низкий хвост механическими движениями. Свитер согревает и скрывает от ее глаз костлявые руки и желтизну синяков на них. Кухня у них небольшая – в ней одно окно, квадратный белый стол, за которым могли усесться максимум трое, старая, но хорошо сохранившаяся техника и серые шкафчики. За окном февральская утренняя тоска – бурая грязь под чернеющими стволами и раскидистыми ветками деревьев, редкие прохожие, запахивающие полы длинных пальто и прячущиеся за шарфами от мерзкого пробирающего до костей ветра. Сэм пару минут смотрит на нависшие объемные тучи, растирая ледяные ладони, а затем аккуратно прикрывает дверь, чтобы шум не разбудил Саймона. Звенит кружками, включает кофемашину, щелкает кнопкой электрического чайника. На завтрак тосты, вареные яйца и овсянка. Движения Сэм рефлекторные, голова все еще тяжелая после тошнотворного сна, но руки согреваются, и холод, зудящий под ребрами, понемногу ее покидает. Она уже привыкла. И к русскому снегу в каждом чертовом сне, и к серым пробуждениям, и даже к готовке. После той жизни что она – уже – прожила, рутина кажется непозволительной роскошью и тяжелой каторгой одновременно. Стабильность и уверенность в завтрашнем дне поначалу пугали ее больше взрывов, от которых переворачивалось нутро. Но сейчас, после нескольких месяцев, проведенных в устраивающем и Сэм, и Саймона затворничестве она цеплялась за такие каждодневные ритуалы. Чувствовала в них отголосок прежней жизни – дисциплины, режима и службы. Служила она теперь только ему. И не была против. От блестящих алюминиевыми боками кастрюлек исходит пар, чайник бурлит крутым кипятком, ее большая красная кружка, подаренная Анной, наполняется ароматным кофе. Сэм хлопает дверцами навесных шкафчиков и берет с полок пластины и оранжевые баночки с препаратами. Достает четыре таблетки для Саймона и, немного подумав, одну для себя – самое простое обезболивающее. Тут же отправляет его в рот, запивая холодной водой, а остальные кладет на стол и ставит стакан рядом. На часах 7:36, она открывает дверь и слышит шорох тканей в спальне. Сегодня раньше, чем обычно. В комнате все еще царит полумрак, паркет скрипит под ногами, Сэм привычно идет к окнам и раздвигает плотные серые шторы. - Доброе утро. – он улыбается. Голос хриплый со сна, лицо отдохнувшее и свежее. Сэм не может не улыбнуться в ответ. - Доброе. Хорошо спалось, да? – она садится на кровати рядом и проводит ладонью по теплой щеке и челюсти, покрытой щетиной. - Не то слово. Снотворное что надо. – он тянет к ней руки и прижимает к себе, Сэм покорно ложится рядом, прижимаясь к его живительному теплу. – Тебе бы тоже не помешало. Сэм молчит, чувствуя, как он целует ее в макушку. Закрывает глаза, прислушиваясь к глухому сердцебиению. Становится легче. Таблетки так быстро не действуют. Отстраняется, заглядывает во все еще подернутые сонной дымкой голубые глаза. - Я выспалась. - Я бы так не сказал. У тебя круги под глазами - каждый размером с Олд Траффорд. – хрипло и насмешливо бросает он. Сэм смешливо морщится. - Смотри-ка, прямо как твое эго. - Ха-ха. – тянет Гоуст и сжимает ее в удушающих объятиях, вызывая тихий смех Сэм. Ей удается освободиться только через пару минут, она поправляет растрепанные волосы и смотрит на Саймона строго. - Побрейся, пожалуйста. - Есть, мэм. – тяжело выдыхает он. Гоуст привычно подставляет ей свою руку, Сэм закидывает ее за плечо и помогает ему сесть на кровати. Краем глаза видит, как он морщится на мгновение. - Что такое? – голос дрожит беспокойством. - Ничего. – хмуро качает головой Саймон. Сэм, неудовлетворенная ответом, замирает. Он переводит дыхание и добавляет нехотя: - Плечо. - Позвоню сегодня доктору Олдману, оно уже второй день не дает тебе покоя. - Не стоит. Ник в курсе, сказал, что такое в порядке вещей. Нужно только пересмотреть дозировки опиатов. – прочистив горло, твердо говорит он. Сэм молчит. Тянет ближе кресло, колеса привычно неприятно скрипят, соприкасаясь с паркетом. Прилагает усилия, чтобы приподнять Саймона и устроить его на кресле. Ее спина отдается ноющей секундной болью – с каждым днем становилось все тяжелее. Саймон, слава богу, кажется, не замечает этого. - Я мог бы и сам. Почти приноровился. – бормочет он, кивая на кресло. - Мне не трудно. После своих несущественных ранений она восстановилась быстро, организм заботился о себе сам, пока голова Сэм была занята реабилитацией Гоуста. Врачи выписали ей привычные рекомендации после завершения лечения, но ни желания, ни сил для того, чтобы их соблюдать у нее не было. Наверное, стоило, наконец, заняться собой, но Сэм откладывала это каждый раз, давая себе ложные обещания, что в январе-феврале-марте навестит врача. Раковина в ванной низкая, Саймон мог пользоваться ей самостоятельно – Сэм сама устанавливала ее четыре месяца назад. Она помогает ему одеться, целует в колючую щеку и еще раз напоминает побриться. Оставляет дверь открытой – на всякий случай – и уходит на кухню. Саймон по утрам от кофе только морщился, предпочитая горячий чай со сливками. Завтрак на столе дымится, в узком помещении тепло, лампы горят приятным теплым светом, пока на улице сохраняется густой серый полумрак. Сэм садится за стол и прижимает ко лбу ладонь. Голова все еще будто была забита плотной ватой. Шум воды в ванной затихает, Сэм собирается и выпрямляется, натягивает улыбку, когда видит его в дверном проеме, и ненавидит себя за это. Кресло было довольно габаритным, но можно было поблагодарить застройщика, у которого Саймон когда-то купил эту квартиру, за просторные коридоры и удобную планировку. - Все нормально? – устраиваясь рядом, спрашивает Гоуст. Изучающий взгляд пробирает до костей. - Да. Погода – мерзость. – выдавливает она и обжигает горло крепким кофе. Гоуст понимающе кивает и запивает таблетки водой. Сэм хрустит тостом с подтаявшим маслом, заставляет себя жевать, хотя в рот словно набили опилок – вкус у еды пропал уже три месяца назад, наслаждение от нее еще раньше. Осталось только тошнотворное насыщение. - Может, вызвоним Ника? – предлагает она, наблюдая за тем, как Саймон ест овсянку с чем-то, отдаленно похожим на аппетит. – Насчет плеча. Не хочу, чтобы все усугубилось. - Сегодня воскресенье, Сэм. – сделав глоток чая, говорит Гоуст. – И еще у него внучка родилась три дня назад. Дай старику отдохнуть. Я в порядке. Сэм ведет ложкой по тарелке, тупя взгляд. Ник был медработником, который навещал их три раза в неделю, и, зная его, Сэм могла сказать, что ему понадобится только одно сообщение, чтобы приехать к ним и проверить, действительно ли все в порядке даже в нерабочий день. Саймон никогда не признавался, что адская боль медленно, блаженно смакуя, пожирает его тело. Ей об этом говорили врачи, сочувственно кривя губы, и медработники, как Ник, хлопая по костлявому плечу в безуспешной попытке утешить. Вот только они ничего о боли не знали – они выдыхали облегченно и поспешно покидали их квартиру, мысленно благодаря бога за то, что это не случилось с ними, их детьми, матерями, женами, любовницами. Они не оставались один на один с изголодавшейся по смерти болезнью, не сдерживали себя, чтобы не размозжить себе череп, когда их близкие могли только хрипеть и закатывать глаза, теряя рассудок. Они не вглядывались в пустые глаза, когда под утро медикаменты, наконец, действовали, а тело близкого покрывалось испариной и обмякало. Они не сжимали судорожно запястье, моля Иисуса, вселенную, чертового Будду, чтобы нащупать пульс. Они не искали потом признаков боли в каждом движении. Сэм еще раз оглядывает Саймона – тело расслаблено, руки держат кружку крепко, но не сжимают до боли, как это бывает во время спазмов. Может, ей действительно не стоит так волноваться. - Ешь, пожалуйста. – Гоуст отвлекает ее от размышлений. – Ты совсем исхудала. Смотреть больно. Сэм тянет рукава свитера, закрывая тонкие кисти, непроизвольно горбится, сжимаясь. Судорожно глотает кофе и кусает сухие губы. - Кусок в горло не лезет. – бормочет она, не смотря на него. - Ты не заболела? - Нет. Не волнуйся. – она встает с места и убирает тарелку с едва тронутой овсянкой со стола. – Мы идем сегодня на службу? Она стоит к нему спиной. Хочется опереться о столешницу и сжать зубы до боли, хочется закричать или с силой отвесить себе пару пощечин, сделать что-нибудь, чтобы перестать чувствовать себя слабой. Чтобы просто перестать чувствовать себя. Вместо этого она смотрит пустым взглядом в окрашенное дерево навесного шкафчика и включает воду. Дышит глубоко, держит тон, позволяя себе только впиться ногтями в ладони. - Да. Генри нас в покое не оставит, если не придем. – отвечает Гоуст спустя пару секунд. Наверняка заметил. Он все видит. - Хорошо. – она поворачивается. Гоуст всегда ел быстро. Он немного отодвигается, чтобы она смогла убрать со стола посуду. Сэм намеренно не смотрит ему в глаза, но он перехватывает ее за запястье, когда она забирает пустую кружку. Пришлось посмотреть на него. Губы растягиваются в улыбке, от фальши которой сводит скулы. - Что? - Спасибо за завтрак. Было вкусно. - Врать не нужно. – усмехается Сэм. - Ты просто не хочешь мне верить. – укоризненно проговаривает он. Сэм ведет головой и идет в пустующую гостевую спальню. Проходит к окну, отмечая, что шторы уже насквозь пропитались тяжелым запахом табака. Раскрывает окна, ежась от холодного воздуха и слыша за спиной шорох колес коляски. Квартира на первом этаже, никаких тебе балконов, а замок двери во внутренний двор заклинило еще в декабре. Руки не доходили установить новый. Поэтому курили они в квартире, наплевав на все приличия. На подоконнике пепельница из мутного стекла, пачка сигарет – одна на двоих – и старая зажигалка. Гоуст достает сигарету из пачки, чиркает колесиком зажигалки, Сэм наклоняется, чтобы прикурить свою. Вдыхает горький дым, стягивает со стула шерстяной плед и накрывает им плечи Саймона. Стряхивает пепел и садится рядом. - Расскажешь? Сэм молчит. Вопрос повисает в воздухе и давит на плечи. В сжатых кулаках чувствуется влага – полумесяцы от ногтей на ладонях начали кровоточить. Она тяжело сглатывает и затягивается, борясь с желанием затолкнуть сигарету в глотку, чтобы огонь пронзил ожогом небо, а рот наполнился вкусом пепла. Вместо этого глухо бросает: - Не о чем. - Сэм. – Гоуст смотрит на нее. В его взгляде тошнотворная жалость. – Хватит. Тяжелая голова сама опускается ему на плечо. Веки закрываются, перед ними – кровь на снегу. Но под щекой тепло его тела, вполне осязаемая жизнь – бьющаяся жилка на шее. - Ты устала. Голос спокойный, хриплый, раскатывающийся. Сэм бы уснула, слушая его, если бы не этот чертов снег перед глазами. - Нет. Со мной все хорошо. Просто день не задался. – шепчет она, даже не пытаясь выровнять почему-то сбившееся дыхание. - Ты же знаешь, что можешь не врать мне? Ты не должна молчать всю жизнь. Я помогу. Его губы находят ее макушку, оставляют на ней поцелуй. Сэм подносит к губам сигарету, замечая, как дрожат пальцы. - Это я должна тебе помогать, Гоуст. Несколько секунд царит тишина, прерываемая карканьем ворон в парке за окном. Гоуст тянется к пепельнице, тушит недокуренную сигарету. Пропахшая табаком ладонь накрывает ее голову и гладит по волосам. - Я знаю, что ты сильная, Сэм, не нужно мне это доказывать. Но позволь мне сейчас обманываться тем, что я сильнее. Сэм прикусывает щеку до боли. По небу плывут гряды темно-синих холмов. Сегодня наверняка будет дождь. - Зачем? - Чтобы хоть иногда чувствовать, что я нужен тебе. *** Репортерша с неестественно белыми зубами и лбом без единой морщинки увлеченно вещает об экстренном заседании совбеза ООН с экрана телевизора. Сэм непроизвольно морщится, берет пульт с журнального столика и нажимает на красную кнопку. Не такие уж и экстренные эти заседания, раз проводятся чуть ли не каждую неделю. Люди не умеют извлекать уроков из своих ошибок. Мир восстанавливался после войны медленно, воспоминания о газовых атаках в Европе, пепелище на месте Вашингтона и тысячах погибших солдат были слишком яркими, жизни не хватит, чтобы забыть. Даже двух жизней. Но что бы ни говорили политики со своих трибун, какие масштабные протесты бы не устраивали пацифисты, для большинства их речи и лозунги станут всего лишь коротким выхлопом. Они только покивают ради приличия, согласятся со словами, услышанными по телевизору, что война – это их путь в преисподнюю, самый любимый наркотик человечества. Люди не способны от него отказаться, уже слишком поздно, ядовитая зависимость проникла глубже, и поразила не только плоть, но и наполовину прогнившие сознания людей. Этот наркотик ведет их к саморазрушению уже тысячи лет и наверняка доведет дело до конца. Потому что на ближнем востоке вновь разгорелся пожар войны. И те же самые мужчины, смотрящие на простых людей сверху вниз со своих трибун, еще вчера заверявшие их в том, что катастрофа не повторится, подкидывали дрова. Изменились только карточки с речами в их руках. Не ей их судить – она сама жила войной всю осознанную жизнь. И кое-что сумела понять. Зависимость от этого наркотика была тотальной, и избавиться от нее им не удастся. Ни этому поколению, ни следующему. Они будут упиваться войной, бояться ее, ненавидеть, клясться жизнями родных, что больше не испачкают руки в крови. А затем снова запустят ракеты, пустят газ, придумают тысячи новых методов для массового убийства. Очертят все это рамками военного закона и прикроются абсурдным словом «гуманность». Потому что не смогут прожить без очередной дозы. Сэм обматывает голову шарфом в прихожей и забирает ключи с керамической подставки. Еще осенью она установила пандус на лестнице, ведущей к их двери. Мистер Чен, их сосед, любезно предложил помочь и не сыпал вопросами, когда видел Гоуста в инвалидном кресле и ее глубокие шрамы на лице. Только после того, как они управились с пандусом, сказал, что она может обращаться к нему, если вдруг понадобится помощь. Сэм тогда благодарно пожала ему руку, но все еще предпочитала разбираться с проблемами сама. - Пойдем через парк? – Гоуст кидает взгляд на часы, пока Сэм запирает дверь. – Мы вышли рано, придем как раз к началу. - Как бы не промокнуть, - устремляя взгляд на неуютно темное небо, хмурится Сэм. - Тучи снеговые. - Еще лучше. – бормочет она угрюмо, но послушно катит кресло ко входу в парк. – За все время, что мы тут живем, я снега не видела. - Климат смягчается. В детстве мы с Томми лепили снеговиков на рождественских каникулах. Возились с ними на улице, пока не стемнеет. Губы Сэм трогает улыбка, тон Гоуста всегда теплел, когда он говорил о родных. За прошедшие месяцы Гоуст изменился до неузнаваемости. Да и она сама, наверное, тоже. В первые месяцы говорить было до боли тяжело – сожаление разрывало легкие, никакие слова не могли помочь им преодолеть безысходность, которой был пропитан воздух. Они просто были рядом. Сэм старалась не оставлять его одного, обнимала во сне, держала его руку, когда кровь сходила с его лица во время судорог, часами наблюдала за тем, как медикаменты из капельниц поступают ему в вену. В какой-то из декабрьских дней стало легче. Гоуст улыбнулся, когда проснулся и увидел ее карие глаза перед своим лицом. Они вновь учились говорить, обходили болезненные темы и делали вид, что операции в России в середине августа не было вовсе. С каждым месяцем росла уверенность в завтрашнем дне. Мир отстраивался заново, люди пытались восстановить прошлую жизнь, строили новый мир из обломков старых домов. Хоронили близких и берегли выживших. Сэм наблюдала за жителями Манчестера и восхищалась их немой мужественностью, которой могли бы позавидовать многие офицеры. Старалась брать с них пример и не думала ни о чем, кроме Гоуста. Отгоняла воспоминания о сослуживцах, молчала о своих снах. Думала, что когда-нибудь найдет в себе силы вернуться к этим воспоминаниям. Но уверенность росла как раз таки из-за того, что они предпочитали делать вид, что войны не было. Гоуст тоже подбирал слова, рассказывал о своей семье то, о чем не рассказал бы, служи они в 141-м дальше. Он берег ее с такой нежностью, будто бы это она получила ранение, оставившее ее инвалидом до конца жизни. Но девушка чувствовала только вину. За то, что ему приходится выбирать слова, за то, что он сам молчит о своей ране, кровоточащей на его душе с того самого дня в середине августа. Это было неправильно. Она не имела права быть слабой. - Сэм? - Да? - Что скажешь насчет второй сигареты за утро? Девушка устраивает его кресло рядом со старой лавочкой и достает пачку из кармана куртки. - Скажу, что доктор Олдман этого не оценит. – она протягивает ему сигарету и помогает поджечь. – Но я не в силах отказать. - Вот и молодец. – пыхтит Саймон, оглядывая ее лукавым взглядом снизу вверх. – Была бы ты такой услужливой год назад. Она не сдерживается от горькой усмешки и садится рядом с ним на лавочку. - Если бы была, ты бы и не посмотрел на меня. - А вот тут ты не права. – Гоуст стряхивает пепел с сигареты на покрытую застывшей грязью вымощенную дорожку. – Я заприметил тебя еще до того, как ты поступила к нам в отряд. - Угу. Молил командование передумать и взять кого-нибудь из «рейнджеров». Мне об этом рассказывали. Саймон улыбается. - Но ведь обратил внимание. – голубые глаза смотрят с теплотой на ее покрасневшие от холода щеки и нос. - Да. Ты был так рад, что даже не пожал мою руку при встрече. С губ Саймона слетает короткий смешок. - Ты что, до сих пор обижаешься? - Нет. – мотает головой она и прячет нос от колючего ветра за шарфом. - Хорошо. Никогда не поздно исправить ситуацию, - Саймон выдыхает дым, улыбается и тянет руку. – Сержант Китинг? У уголков глаз Сэм расползаются маленькие морщинки, она не может сдержать серьезное выражение лица и жмет его ладонь. Гоуст несильно тянет ее к себе, не разжимая рукопожатия, и оставляет теплый, пахнущий табаком, поцелуй у ее виска. Из их дома до церкви можно дойти за десять минут, если не идти через весь парк. Но Саймон любил проводить время на свежем воздухе, к тому же этот парк не пользовался особой популярностью у жителей Манчестера. После рождества, как раз перед тем, как были подписаны мирные соглашения, они встретили здесь Генри. Саймона окликнул мужской голос, уже темнело, в темном парке прохожие встречались редко, и сердце Сэм ушло в пятки. Она пожалела, что не взяла с собой пистолет на эту прогулку и сверлила взглядом приближающегося к ним прихрамывающего мужчину в длинном черном пальто. В тот вечер она от напряжения так сильно сжала ручки кресла Саймона, что пластик на них звонко треснул. - Райли? Сэм тихо выдохнула, ожидая реакции от Гоуста. На первый взгляд мужчина не казался опасным – распахнутое пальто позволяет заметить светящуюся белизной колоратку, черты лица, освещенные желтым светом фонаря, мягкие, по-рыбьи большие глаза горели доброжелательностью. - Дартер? – спустя пару мгновений звенящей тишины неуверенно произнес Саймон. – Твою мать… Каноник широко улыбнулся и нагнулся, чтобы крепко пожать руку Гоуста и обнять его. - Девять лет прошло! Гоуст улыбался вполне искренне, Сэм позволила себе выдохнуть. Саймон сухо представил ее Дартеру. Как оказалось, с викарием Гоуста связывал, как ни странно, Ирак. Они служили вместе три года, прежде чем Гоуста направили на территорию «суннитского треугольника». Генри тогда остался в Насирии, затем служил в Афганистане, где получил ранение, после которого восстанавливался почти год. Комиссия после выписки не позволила ему вернуться к службе, и Дартер прилетел в родной Манчестер. Гоуст потом рассказал ей, что они с Генри были знакомы чуть ли не с детского сада, и на службу поступали вместе. Отец Генри был викарием в церкви святого Николаса, семья у него была религиозной, но строгостью не отличалась – отец баловал Генри, единственного и долгожданного сына. Пытался отговорить его, а заодно и зеленого Саймона, от решения посвятить себя службе, но попытки успехом не увенчались. И все-таки Генри пошел по стопам отца, нашел утешение в религии уже после кошмаров, пережитых в Ираке и Афганистане – сейчас он работал как раз на месте покойного мистера Дартера. Генри часто к ним захаживал. Не расспрашивал о ранении и коляске, рассказывал о жизни своих прихожан, о своей жене Анне, с которой Сэм с Гоустом познакомились позднее. Его визиты шли на пользу Гоусту – пусть он и не отличался дружелюбием, но Генри всегда был рад. К тому же, для викария Дартер порой вел себя слишком развязно – дымил, как паровоз, хлестал виски по выходным и иногда сквозь сжатые зубы сквернословил. Но после обязательно крестился. Его визиты разряжали обстановку, и с Сэм они каким-то образом сумели найти общий язык. Обсуждали книги, Сэм с интересом слушала об их с Саймоном давних похождениях и иногда сама осторожно делилась с ним деталями их прошлой жизни. Прошлую проповедь Генри они пропустили, у Гоуста была беспокойная ночь, и он сумел уснуть только под утро. Они оба были далеки от религии, но Генри не пытался их переубедить или навязать свои взгляды, а Саймону нравилось посещать церковь – в детстве он часто там бывал, и воспоминания о ней не были связаны с зависимостью отца или алкоголизмом матери. В церкви он до сих пор чувствовал себя спокойно, о чем признался Сэм после того, как они в первый раз прослушали проповедь Генри. Людей в церкви сегодня немного. Они немного опаздывают – прихожане уже сидят по лавочкам, когда они входят в светлый зал. Сэм устраивает кресло Саймона в широком проходе и садится рядом на лавочку в пустующем предпоследнем ряду. Сэм цепляет взглядом знакомые лица – старушка в вязаном кардигане с ромашками, ее сын с заплывшими глазами, опухшим лицом и непропорционально тонкими руками в потертой кожаной куртке – явный алкоголик. Женщины среднего возраста, держащие Евангелие на коленях, молодая семейная пара, вроде бы, про них Генри рассказывал – их сына он крестил на прошлой неделе. Ничего нового. Генри, заметив их, едва заметно улыбается. Наверняка ждал. - В книге пророка Исаии есть такие слова: «И будет Он судить народы и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будет более учиться воевать»… Девушка горько усмехается и переглядывается с Саймоном. Похоже, не только они этим утром были увлечены просмотром не внушающих надежду новостей. Господь бог, судя по всему, притворялся пацифистом. И противоречил сам себе, донося мысль, что в мире, полном грешников, война неизбежна, и иногда единственным путем предотвращения великого ущерба, нанесенного грешными людьми, является война против них. «Не убий» - говорил он. Но если нужно отомстить за сынов божьих… Прерывистый вздох срывается с губ Сэм. И чем Господь отличался от нынешних политиков? Гоуст, видимо, придерживался такого же мнения. На гладко выбритых щеках появились ямочки от насмешливой прозрачной улыбки, голубые глаза светились нескрываемым скептицизмом. Проповедь удалась. Генри закончил ее строками из Евангелия от Матфея: - «Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут». И с этим Сэм уже не могла не согласиться. Они остаются на своих местах, пока Генри провожает небольшую толпу прихожан у входа в церковь. Сэм слышит, как люди благодарят каноника и обмениваются любезностями. Саймон молча поднимает взгляд к витражам на потолке, они поблескивают в теплом свете ламп. Она любила наблюдать за ним в такие моменты – осунувшееся лицо разглаживалось, из голубых глаз на время исчезала тяжелая усталость, словно боль оставляла его и прекращала грызть внутренности. Шаги Генри в опустевшем зале громкие, звук эхом отражается от стен. - Злободневно получилось. – бросает девушка, поджимая губы в улыбке. - Не стоило, наверное, так резко начинать. Миссис Кроули любительница обсудить политику – все уши мне только что прожужжала. Генри забавно морщится и садится рядом. - Какие у вас планы на завтрашний вечер? - Ник должен заглянуть к нам после пяти, а так, ровным счетом никаких. – пожимает плечами Сэм. - Отлично. Я припрятал пару бутылок отменного виски. – оживляется он. - Как-то это не по-христиански, каноник Дартер. – цокает Гоуст. - Я тоже так подумал. Поэтому достану из закромов бутылку хереса. Саймон улыбается. - А что за повод? - Анна возвращается домой, она, наконец, сумела забрать свой диплом. Приглашаем вас скромно отпраздновать это событие. - Поздравляю! – похлопывает каноника по плечу Сэм. – Наконец-то, ты по ней совсем истосковался за это время. - И не говори. В ее отсутствие терпеть визиты нашего епископа еще тяжелее. Ну, так что? - Мы придем. – отвечает Гоуст прежде, чем Сэм успевает все обдумать. Она, не скрывая удивления, кидает ему красноречивый взгляд. Он выглядит абсолютно спокойным. Обычно они предпочитали смотреть по обстоятельствам, ведь предугадать состояние Гоуста было невозможно. Сэм не могла понять, пугает или радует ее такая вовлеченность. - Хорошо. Анна будет рада. Мы наберем вам завтра. *** Щелчки в голове не разбудили его сегодня утром. Внезапная легкость даже немного напрягает. Ощущение, словно пробежал пять миль в полной разгрузке, скинул ее и почувствовал, что готов воспарить. Сэм наверняка скажет, что это приятная побочка от нового снотворного, но Гоуст почему-то убежден, что так действует принятие. Боли он не боится. Никогда не боялся. Да, она неприятна, да, она выжимает из тебя все соки и сковывает волю своими обжигающими цепями, но у нее было огромное, невероятно весомое преимущество. Боль заставляет забыться. Перестать размышлять, вспоминать, думать, опускать голову в отчаянии, когда груз мыслей становится нестерпимым. Когда у него не было боли, было только бессилие. Размышления и планы на будущее ощущались как крики в пустоту. О каком будущем может идти речь, когда ты не находишь сил, чтобы поднять руку? Да и на что он мог надеяться? Если бы у него спросили сейчас, хотел бы он иметь возможность снова передвигаться на своих двоих, он бы вряд ли нашел в себе смелость ответить «да». Потому что понимал, радость будет мимолетной, а затем снова наступит этот кошмар, безумство в его голове, и система саморазрушения, запущенная им самим еще в детстве, возобновит свою работу. Не в ногах было дело. Впрочем, хорошо, что и выбора-то у него не было. Гоуст помнит тот августовский день в мельчайших подробностях. Он не признавался в этом ни врачам, ни даже Сэм. Он помнил смятение, которое поглотило его, когда Прайс запустил ракету. Он узнал позже, что это был его очередной трюк, но в тот момент чувствовал себя растерянным обманутым мальчишкой. Позволить себе потерять бдительность в этот момент – самая фатальная ошибка в его персональном хит-параде. Враг подкрался незаметно, все были слишком заняты чертовой ракетой, чтобы заметить истекающего кровью русского, что самоотверженно закинул гранату прямо Сэм под ноги. Успеть толкнуть ее за ограждение он сумел, и все бы прошло без видимых последствий, если бы взрывная волна не откинула его так, что позвоночник встретился с металлическими перилами. Сэм рассказала ему, когда он очнулся в госпитале, что их эвакуировали на Аляску. МакТавиш подсуетился – и спас ему жизнь в очередной раз. Врач был так рад, что Гоуст пришел в себя, что лейтенант понял – у него явно были сомнения, сможет ли он выжить. Он рассказывал о длительном восстановлении, симптоматическом лечении, постоянно добавлял к своим фразам горькое «к несчастью». К несчастью, в настоящее время действенных способов лечения параплегии нет, к несчастью, шансы на то, что он сможет ходить, сводятся к нулю, к несчастью, высок риск развития инфекционной болезни. Саймон слышал его слова словно сквозь толщу воды, пока док не назвал произошедшее «досадной случайностью». «Нет» - хотел ответить Гоуст. «Досадная случайность, что я все еще дышу». Но раскрыть рот для ответа было слишком тяжело, и силы нашлись только на то, чтобы кивнуть. Сэм держалась стойко. Приходила к нему в палату вместе со своей капельницей, которую, хромая, катила за собой, и садилась на стул у его койки. Говорила мало, и Гоуст был благодарен ей за это. Тогда слова ему были не нужны. Достаточно было видеть ее рядом – живую, практически здоровую, с блеском в карих глазах, за которые Гоуст готов был и убить, и погибнуть. Любовь – это не красиво. Любовь – это не благородно. Любовь не лечит. Любовь заставляет нас идти на ужасные, дикие, по-настоящему нечеловечные поступки. Сила любви не в заботе и ласке, что она дарит, ее настоящая сила заключается в том, насколько далеко человек может зайти, каким чудовищем может стать, чтобы защитить любимого. Гоуст понял это, когда топил Шелтера в Темзе. Наверное, именно тогда он осознал, что терять ему нечего, и он готов пойти на все, только чтобы она продолжала жить спокойно. Продать свою душу или украсть чужую, лишь бы Сэм оставалась в этом мире, лишь бы смерть проходила мимо, забирая блеск из глаз всех окружающих, но только не у нее. Жаль, что шанс спасти ее ценой своей жизни теперь вряд ли предвидится. Он бы без раздумий им воспользовался. Оглядываясь на прошлое, он бы исправил всего один момент. Это был один из первых их вечеров в этой квартире. Возвращаться в Лондон, от которого все еще разило войной и смертями, они не решились. Сэм не могла связаться с Дакотой, многочисленные звонки заканчивались мерзкими короткими гудками, но для того, чтобы самой съездить в родной город и проверить, сил не нашлось. Страх обнаружить дом пустым заставлял ее оставаться в Манчестере. Жить даже с крошечной надеждой было легче. Саймону понадобилось непозволительно много времени, чтобы прийти в себя – он не воспринимал реальность, во снах он все еще ходил, выполнял задачи, чувствовал, как ноги гудят от усталости. Серая реальность прибивала к земле, он молчал часами, изредка отвечая на вопросы Сэм о его самочувствии. Ранить ее – последнее, чего он хотел, но, похоже, он уже делал это, просто существуя таким. Безвольным, немо давящим злобу, подобием человека. Они курили у раскрытого окна в тот день. Лицо Сэм уже осунулось, уголки губ постоянно были опущены, проступили мелкие морщинки между бровями. Он высасывал все ее силы, и сам видел, что от прежней Сэм мало что осталось – пропала ее упертость, своеволие и настойчивость, она перестала с ним спорить. А после того разговора оставила попытки его разговорить. - Слушай… - робко начала она, потушив сигарету. Гоуст даже не повернул к ней голову. – Не хочу лезть к тебе в душу, но я вижу, что ты сам себя закапываешь. Может, все-таки, подумаем над рекомендацией доктора Олдмана? К мозгоправам мы оба относимся прохладно, но ситуация… - Не начинай, Сэм. – перебил он ее. Он уже знал, что является причиной его долгого восстановления. И знал, что только он сможет справиться с самим собой. Вернее, смог бы. Параплегия только ускорила эту утомительную многолетнюю битву. Гоуст наперед знал, что выйти победителем ему не удастся, даже если бы болезнь не приковала его к креслу. - Мы знаем, нет никаких гарантий, что станет лучше. – устало продолжила девушка. – Но нет никаких гарантий, что станет хуже. Саймон горько усмехнулся. Посмотрел на нее исподлобья, голубые глаза сверкнули странной злостью. - Помнишь, как я пришел к тебе поговорить после Финляндии? – дождавшись неуверенного кивка, он продолжил. – Что ты мне тогда сказала, когда я спросил о Дакоте? Что если бы тебе дали выбор, ты бы предпочла погибнуть, а не прожить инвалидом всю жизнь. Он поджал губы в улыбке, наблюдая, как Сэм крупно вздрагивает и сжимается. Сигаретный дым горчит, Гоуст прерывисто выдыхает, отворачиваясь. - Саму себя переубедить сложнее, да? Она не ответила. Гоуст уже спустя минуту понял, что переборщил. Сэм ни в чем не виновата. Он извинился перед ней позже, уже перед сном, она отмахнулась и сжала его в объятиях. Сэм заслуживала этого меньше всего, но он обрек ее на самое безрадостное существование. И никакими способами невозможно было заставить ее от себя отречься. Он бы не отрекся от нее, а ведь она была намного сильнее. Всегда была. Сдаться – это бессмысленнее, чем жить? Казалось, ничего бессмысленнее его теперешней жизни не существует вовсе. Плыть по течению, доверять себя привычкам и рутине, было нетрудно. Труднее осознавать, что за всей этой шелухой нет абсолютно ничего. Ложиться в постель, слушать дыхание любимого человека и думать, что ее жизнь изменится в лучшую сторону, если Саймон перережет себе глотку. Она сможет вновь найти себя. Командование в Херефорде после их возвращения с Аляски отмахнулось от них, комиссия заключила, что продолжать службу они не в состоянии, Сэм отправили в годовой отпуск, а Гоуста одарили скорбным взглядом. На вопросы об их группе отвечать не стали, они и сами догадывались, что выжить удалось только им. Их подозрения о Шепарде оправдались. Прайс с МакТавишем были объявлены в мировой розыск после того, как прикончили его в Афганистане. Это все, что было им известно. Когда-нибудь материалы расследования американцев о причине разразившейся мировой войны будут рассекречены, но Гоуст не был уверен, что доживет до этого дня. Впрочем, он и без этого был убежден, что их генерал вел двойную игру, профессионально водил за нос сильных мира сего, а заодно и свой отряд. Оставалось только горько удивляться, как просто можно дергать за ниточки все человечество. Надежды, что Прайс и МакТавиш выжили, были ничтожно малы. Гоуст всегда был реалистом, но увидев новости о смерти Макарова, позволил себе думать, что именно они смогли закончить свое дело. Пусть и ценой своих жизней. Шум воды в ванной затих уже полчаса назад, но Сэм не выходила. Звенящая тишина в квартире нарушается зловещим тиканьем часов в гостиной. Гоуст шумно выдыхает. - Сэм? Не проходит и секунды, как она отзывается. - Да? – до него доносится шум отворяемой двери. Она появляется в спальне через мгновение. – Что такое? Потускневшие влажные волосы лежат на плечах, остро выпирающих своими углами. Серое лицо оттеняется впадинами, на месте которых раньше были мягкие линии щек, уголки сухих губ опущены, на тонких слабых предплечьях уродливые синяки, оставленные его руками. Справиться с ним, бьющимся в конвульсиях во время кошмаров, ей становилось тяжелее с каждым днем. Сэм прячет руки за спиной, когда замечает его потемневший взгляд. - Испугался, что ты там утонула. – мягко отвечает он, поднимая глаза к ее лицу. Она слабо, вымученно улыбается. - Прости. Ты принял таблетки? - Минут двадцать назад выпил снотворное. Сэм удовлетворенно кивает, но из глаз ни на секунду не исчезает тревожное беспокойство. Она вся – комок нервов, страхов, обреченности и боли. Она щелкает выключателем и не торопится ложиться к нему в постель. Подходит к окну, обнимая себя за плечи, сгорбившись. Наблюдает за опустевшей улицей, блики фонарей играют на ее красивом лице. Саймон любуется. - Завтра выпадет снег. – нарушает он звенящую тишину. Сэм вздрагивает, отворачивается от окна и смотрит загнанным взглядом на него. Не может выговорить слова, рот уязвимо открывается и закрывается. Она торопливо задергивает шторы и ныряет в постель, ему под бок, накрываясь толстым одеялом до подбородка. - Мне холодно. Горячие ладони Гоуста тянут ее ближе, он целует ее в макушку и смыкает плотное кольцо объятий за ее спиной. Пальцами можно ощупать каждый позвонок, так сильно она исхудала, Гоуст привычно чувствует, как в груди что-то падает. Даже в темноте нельзя было сделать вид, что все в порядке. Сэм жмется ближе, голодная до тепла. Мышцы напряженные, твердые, Гоуст поглаживает ее спину, слушая короткие, прерывистые вдохи и выдохи. В них – сила. Преодоление, храбрость и слепая вера. Саймон ошибся – себя она переубедить смогла. И верила, что все наладится. Или, по крайней мере, не станет хуже. Верила, что им действительно есть куда двигаться. Верила в него. Больше не пыталась убедить его, но и не переставала обманывать себя. Старалась не обнажать своей усталости. Он находит ее сухие губы в полумраке. Смерть это быстрее, чем засыпать и слаще, чем жить, если приходит так. В этом поцелуе – нестерпимая боль, желание защитить ее, беспросветное отчаяние от мысли, что у него не получится этого сделать. Не было ни единого шанса. С самого начала, с той самой протянутой руки, которую он не пожал, они не могли и надеяться на счастье. Мир не знает, что такое справедливость. Люди носятся, бьются об углы, воют от боли, обращаются к маразматику господу, спрашивая, чем они заслужили такие страдания. Господь молчит, но в тишине можно найти ответ – «Тем, что родились». Гоуст принимает это. Целует Сэм, прижимает к себе, жалея, что нельзя раствориться в ней, обхватывает ладонью податливую шею. Тело отказывается, сдается, не хочет драться, не хочет даже мира, только проигрыша. Проигрыш – повод для расстройства только для отчаянных людей, живущих в своих жалких мирках, скованных рамками страха. Для него проигрыш – это покой. И он намерен его обрести. Пуля догонит стрелка, но в этой пуле нет ни мести, ни злобы, ни справедливости. В этой пуле – смирение. Сэм права. Никто не гарантирует, что станет хуже. И никто не гарантирует, что станет лучше. *** - Может, ну его? – заперев дверь за Ником, морщится Сэм. – Снег пошел. Останемся дома? Генри поймет. Саймон отвлекается от чтения Достоевского и окидывает ее прищуренным взглядом. Он сидит в гостиной на мягком диване с синей обивкой. На белом лице расцветают ямочки, кажется, она впервые видит его в таком настроении после процедур. - Он удивится, что ты решила прийти на проповедь, но отказалась от предложения выпить. - А вдруг у меня изменились приоритеты? – усмехается Сэм и берет со столика кружку с горячим чаем. Приятное тепло разливается по телу, пальцы понемногу оттаивают. - Даже у самого Генри они так быстро не менялись. – Саймон криво улыбается. – В выпускном классе по пятницам мы брали по ящику пива для каждого из нас, и на утро субботы от них уже ничего не оставалось. - Провинциальная молодежь, - с насмешкой тянет Сэм, устраиваясь рядом с Гоустом. Он кидает ей лукавый взгляд. - Анна тебя ждет. Ты ей нравишься. - Да, кажется. И это удивительно. Сэм устраивает голову у Гоуста на плече. Он берется перебирать ее волосы, свободно лежащие на плечах. Она до сих пор не решалась их отстричь, слишком приятно было наблюдать, как он пропускал длинные пряди через пальцы. - Ничего удивительного. – хрипло говорит он. – Не нужно запираться дома. По крайней мере, тебе. Гоусту явно было легче – куда-то исчез надлом в голосе и скованность мышц. Сэм стало легче дышать. Она оставляет смазанный поцелуй у него на скуле. - Так уж и быть. Не будем расстраивать Анну. - Иди. – кивает он. – Она тебя ждет. Генри звонил, он сейчас у вдовы мистера Алистера, она живет тут, через дорогу. Захватит меня по дороге домой. Вы с Анной пока успеете посплетничать. Сэм показательно морщится. - Лучше дождемся его вместе. - Нет. Я хочу немного отдохнуть, Сэм. – он поворачивает голову к ней и заправляет прядь волос за ухо. – Ник меня вымотал. - А если… - Ничего не произойдет. – мягко перебивает ее Гоуст, замечая, как в карих глазах начинает искриться тревога. – Телефон у меня есть, и я еще помню, как им пользоваться. И Генри рядом. Сэм молчит пару мгновений и сдается. - Ладно. Прикатывает кресло и ставит его вплотную к дивану. На всякий случай достает из шкафчика на кухне обезболивающее, наполняет стакан водой и оставляет их на столике рядом под ироничным взглядом Гоуста. Долго не решается надевать куртку, но вид расслабленного Саймона внушает уверенность. Наматывая шарф на шею, проверяет уровень заряда его телефона. - Держи его рядом, пожалуйста. – сжимая его теплую ладонь, просит она. – И звони, если вдруг… - Конечно. – уголки губ Гоуста приподнимаются, он притягивает ее к себе за шею и целует. Невыносимо нежно, окутывая своим ароматом – мокрого дерева и крепких сигарет. Сэм с трудом отрывается от него, чувствуя, как слабеют ноги. - Все будет хорошо. Сэм позволяет себе уткнуться носом в сгиб между его шеей и плечом, вдыхая его запах. Верит ему. На улице хлопья снега размером с ее ноготь таяли на сухой коже раскрасневшихся от мороза щек. Зима в Манчестере мягкая. Совсем не похожа на российскую. Но душу словно царапают когтями изнутри, перед глазами не парк, теперь начавший ассоциироваться с домом, а полотно смертельно-белого снега под холодным солнцем. Сэм прикрывает веки на мгновение и вдыхает колючий воздух. Она устала. Когда она не была в поле зрения Гоуста, в голове словно щелкал выключатель. Не было сил даже чтобы держать спину ровно. Ноги несут ее к дому викария сами, мозг привычно отгораживает от боли в мышцах. Она спала четыре часа. Дождалась, пока дыхание Гоуста сравняется, наблюдала за его безмятежным лицом, слушала, как тикает секундная стрелка часов. Сон долго не приходил. Только воспоминания. О Макарове и Шепарде, Финляндии и Колумбии, о Роуче и МакТавише. Об их с Гоустом тренировках. Все это происходило словно в прошлой жизни. Будто они живут в Манчестере уже несколько долгих лет. Будто они больше не те люди. Из них выпотрошили все остатки прошлых сомнений и переживаний, прошлого короткого счастья и бесконечной боли. В остатке все это казалось до смеха незначительным по сравнению с серым, как сегодняшние снежные сумерки, отчаянием. Человек способен мириться и привыкать ко всему дерьму в жизни. Сэм не была уверена, что привыкнет к этому. Но не могла опустить руки. Снег хрустел под ногами. Где-то вдалеке шумели машины. Сердце громко ухало под ребрами. Никаких тебе разрывов снарядов, свиста пуль и воя раненых. Но пугали эти звуки не меньше. Страхи вились в голове, сворачивались в клубки, выгрызали мозг своими мрачными предположениями. Она порывалась развернуться и пойти домой, убедиться, что с Саймоном все хорошо, что его не настиг очередной выворачивающий кости приступ. Ноги продолжали вести ее к дому Дартеров. Ему действительно нужно отдохнуть. Они вместе сутками напролет, и Гоусту наверняка осточертело видеть ее серое уставшее лицо перед собой. Немеющими тонкими пальцами она достает телефон и отбивает сообщение, едва попадая по нужным буквам: «Все хорошо?» Ответ поступает, когда она проходит большую часть парка. «Да.» Облегченный выдох превращается в облачко пара. Мороз колет кончик носа, пробирается под куртку, но Сэм не торопится. Шагает по тонкому слою снега, ощущая, как голова от недосыпа становится тяжелее с каждой минутой. Она бы хотела лечь прямо на заснеженную землю и проспать часов пятнадцать, пока мышцы не сведет. Но здоровый сон не навещал ее даже в теплой кровати, заставляя ворочаться и пялиться в черный потолок. В такие моменты она хотела, чтобы это поскорее закончилось, но в то же время не хотела, чтобы начинался новый день. Это был чертов круговорот, бесцветный и сжирающий все силы, а Сэм чувствовала себя уроборосом. Она заходит в небольшой книжный магазин по пути – Анна когда-то говорила, что собирает книги Мисимы, консультант услужливо предложил ей подарочное издание его первого романа. Сэм, недолго думая, расплачивается, надеясь, что такого издания в коллекции Анны нет. Сэм холодно. Но торопиться в дом друзей не хочется, пусть там ее и ждет тепло и виски, после которого она вполне могла быстро и безболезненно заснуть. В поле зрения уже маячит церковь и охрового цвета крыша дома викария. Сэм поднимается по ступенькам крыльца и стучит старым дверным молотком. Дверь распахивается через минуту. - Сэм! – Анна сияет улыбкой. Черные волосы собраны в аккуратный низкий хвост, на белых щеках красуются ямочки. Она напоминала ей Дакоту. Наверное, поэтому они смогли найти общий язык. От воспоминаний о подруге в груди кольнуло, но Сэм быстро натягивает улыбку. - Проходи скорее, наверное, уже все себе успела отморозить, - бормочет Анна, завлекая ее в дом. Сэм стряхивает налипший снег с ботинок и коротко обнимает Анну. Тепло дома понемногу добирается до кожи. - Привет, - голос Генри доносится со стороны кухни. Он стоит в проходе. Рука Сэм, расстегивающая куртку, замирает. – Саймон решил остаться дома? - А разве ты не должен быть у миссис Алистер? – сипло спрашивает Сэм. Генри хмурится. - Нет. Я навещал ее в субботу, она уехала в Ливерпуль к сыну вчера. А почему спрашиваешь? В ушах начинает стучать пульс. Нет. - Саймон говорил, что звонил тебе… ты был у вдовы Алистера, - выдавливает Сэм. - Я сказал ему, что мы ждем вас здесь… Сэм? Она дергает ручку двери, не успевая подумать. К горлу подкатывает мерзкий ком, за спиной слышны крики Генри и возгласы Анны. Сэм не разбирает слов, над ней словно сомкнулись воды океана, в голове набатом звучало только одно слово – «успеть». Снег бьет по щекам, разыгрался ветер, глаза слезятся из-за его резких порывов, горло раздирает холодный воздух. Сэм бежит, задыхаясь и кашляя, в голове ни одной мысли, только оглушающее «успеть». Она не может опоздать. Не имеет права. Не позволит. Дом рядом. Ноги становятся ватными. Под грудью на износ работает сердце, а перед глазами – кровь на снегу. Алое на белом. Ключи падают на землю, Сэм громко всхлипывает и трясущимися руками поднимает их, загребая чертов снег замерзшими пальцами. Металл звенит об металл, секунды кажутся вечностью, прежде чем ей удается попасть в скважину. Замок податливо щелкает. Тишина. - Саймон. – громко зовет она надрывным голосом. – Пожалуйста… Горячие слезы обжигают щеки. Она уже знает. Не успела. Подкашивающиеся ноги несут ее в гостиную и ослабевают. Она падает на пол, к его ногам. К луже почти черной крови и пистолету. Люди так не кричат. Сэм не сразу поняла, что именно она издала этот гортанный вой, пробирающий до костей. Ее худое тело тряслось, она выпрямилась, встав на колени, и подняла взгляд. Голубые стеклянные глаза, совсем как в кошмарах, смотрели в потолок сквозь прорези балаклавы. Сжимая трясущиеся челюсти, Сэм встает на ноги. Боль пробирает ее до костей, ее словно четвертовали и собрали обратно. Не хватало сил на глоток воздуха. Гоуст сидит в кресле сломанной куклой, Сэм тянется к его руке и давится плачем, когда чувствует тепло. В ненавистной балаклаве две уродливые дыры у висков, голова безвольно висит. Череп победно скалится. Саймон не дышит. Сэм прижимается к еще теплому телу, пачкая руки в крови, тихо воет. - Пожалуйста, - хрипит она едва слышно, выталкивая слова из сопротивляющейся, пересохшей глотки. – Пожалуйста, пожалуйста… Вымаливает, просит равнодушного бога обернуть время вспять, дать ей пару минут времени. Вернуть ей его. Одну жизнь взамен на сотни убитых ею человек. Взамен на ее собственную. Вот только богу плевать. Она продолжает прижимать к себе безвольное, неживое тело, упирается лбом в то место, где больше не бьется чужое сердце, и заходится в надрывном плаче. Грудь болит, ей переломали все ребра. Она не чувствует души. У нее ее забрали, вырвали, вырезали острым скальпелем. Ничего не осталось. Сэм холодно. *** Холодный свет ламп в больничном холле режет глаза. Несмотря на уговоры врачей и мягкие замечания медсестер, светловолосая девушка вот уже полчаса продолжает сидеть на своем месте. Ее смуглое лицо с небольшими шрамами у висков не выражает никаких эмоций, а взгляд безжизненных глаз устремлен прямо перед собой. Руки с мозолями сжимают что-то так сильно, что костяшки пальцев белеют. «Пожалуйста, продолжай жить. Ты всегда была сильнее. Прости меня, если сможешь.» Она выучила эту записку еще несколько часов назад, но все еще продолжала держать ее в руках. Почерк ровный, но буквы расплылись из-за ее слез. Их больше не осталось. Только плечи подрагивают. Мир перед глазами кажется нереальным. Словно она спит и вот-вот проснется в их квартире. Услышит звук его дыхания. Вернется назад. Когда-нибудь я расскажу тебе эту историю, Сэм. - Сэм. Это не смоет кровь с наших рук. Ничто не смоет. Она не оборачивается. Он забрал у тебя то, что не должен был. И, если ты не отпустишь это, он продолжит забирать тебя. - Сэм, пожалуйста, иди в машину, тебя ждет Анна. Я все улажу. Тебе нужно поспать. Мы потеряли так много, Сэм. Неужели мы не можем себе позволить хоть раз поступить так, как мы сами хотим, а не как должно? Она мотает головой, не произнося ни слова. Их тоже, кажется, не осталось. Все закончится так же быстро, как и началось. Генри оттащил ее бьющееся в истерике тело от Саймона как раз в тот момент, когда она намеревалась снять ненавистную балаклаву с его лица. Она должна его увидеть. Сэм не могла забыть его лицо. Его голос. Его запах. Она не позволит себе такого больше. Не смей больше вот так со мной прощаться, ясно? Все у нас будет в порядке. Генри садится рядом. - Тебе не обязательно сейчас… - Нет. Мне нужно его видеть. – выдавливает она хрипло. – Пожалуйста. Генри молчит, и смиренно кивает, испугавшись ее надлома. Они сидят в холодном холле еще полтора часа. Все будет хорошо. Сэм ничего не забудет.