Любовь с двойным стандартом

      Нина лежала, уткнувшись лицом в подушку. Воздух становился вязким, густым. Казалось, даже звуки вокруг теряли форму и очертания, растягивались, дрожали, переливались, как вода на солнце. Сердце билось быстро, слишком быстро, будто хотело вырваться наружу.       Рядом сидел Артур. Его силуэт расплывался, невозможно было различить черты лица, они непрерывно ускользали, или это её взгляд расфокусировался? Он что-то говорил, но слова не складывались в смысл, только в мягкий гул, как будто из-под воды. Нина улыбнулась, ей казалось, что всё хорошо. Всё прекрасно.       Хлопок!       Глухой, короткий.       Как удар грома.       Вспышка.       Земля дрогнула.       Нина резко подняла голову.       Мир накренился.       — Что это?.. — выдохнула она, не узнавая собственного голоса.       Артур что-то ответил спокойно, как всегда, даже чуть лениво. Но она не разобрала слов. В голове всё гудело. Ей показалось, что дрожит пол, что за стеной ревёт двигатель. И ещё крики. Настоящие, человеческие, далекие, но отчётливые.       «Самолёт... они падают...»       Образы вспыхивали перед глазами: обломки, пламя, люди, бегущие в дыму. Она зажала уши, но крики не стихли. Казалось, всё внутри звенит от ужаса.       — Артур!.. — Она вскрикнула, глядя на него. — Там... они же... там самолёт!       Он повернулся, встал. Его движения были странно медленными, как во сне. Он что-то говорил ей, успокаивал, но слова будто проходили мимо.       — Посмотри! — закричала она. — Ты не слышишь? Они кричат!       Он подошёл ближе, опустился на колени рядом, взял её за плечи. Тёплые тяжёлые руки, как якорь.       — Тише, милая. Никто не кричит. Всё в порядке. Просто двигатель заглох. Ничего страшного.       Но она не слышала «всё в порядке». Только «двигатель заглох» и эти слова превратились в кошмар. Заглох, значит, падают. Значит, всё кончено.       — Нет, нет, — шептала она, всматриваясь в мутное окно, где колыхался оранжевый свет заката. — Там пламя, ты не видишь?..       Слёзы текли по лицу. Мир дрожал. В ушах всё ещё звенело, где-то вдали вспыхивал огонь.       Артур прижимал её к себе, повторяя что-то ровным голосом. Её собственное дыхание срывалось, губы дрожали, и только одно слово пульсировало в голове: «Падает... всё падает...»       Она закрыла глаза, и мир растворился в темноте.       Темнота дышала.       Сначала Нина просто лежала, не понимая, где находится. Всё будто исчезло: и самолёт, и Артур, и голоса снаружи. Только гул, ровный, низкий, будто бьющий в грудь. Потом шум стал нарастать. Нина не сразу поняла, что это не снаружи, а внутри, в висках, в рёбрах, под кожей. Сердце билось слишком быстро. Воздуха не хватало.       Она попыталась вдохнуть глубже, но лёгкие будто не слушались. Всё тело казалось чужим, ватным, расплывшимся.       «Что со мной?» — мелькнуло. И тут же накрыла паника. Без причины, без логики. Просто паника.       Ощущение, что нужно бежать. Немедленно. Только куда — непонятно.       Нина открыла глаза. Мир всё ещё плыл. Салон казался чужим, перекошенным. Свет бил в глаза полосами, как от прожекторов. Она видела Артура, силуэт, тень. Он сидел, наклонившись вперёд, что-то делал... спокойно.       Слишком спокойно.       Как он может быть таким?       Её затрясло. От холода или злости, она не понимала. Хотелось закричать, заставить его двигаться, делать хоть что-то. Он должен понять, что всё не в порядке! Что здесь опасно! Что-то случилось!       Но он просто сидит.       Просто смотрит.       — Сделай хоть что-нибудь, — прошептала она или подумала. Голос не слушался.       Внутри всё клокотало, как будто в крови кипел страх. Боль, будто от электрического тока, пробегала по телу. Она не могла встать, ни руки, ни ноги не слушались. Только пальцы чуть двигались, цепляясь за подушку, за ткань, как за землю.       «Он не понимает...»       Мысль пульсировала отчаянно, рвалась наружу, превращаясь в злость.       «Он не понимает! Всё рушится, а он просто сидит!»       Слёзы снова покатились по щекам. От бессилия, от страха, от этой ужасной неподвижности.       Она слышала своё дыхание, частое, хриплое. Казалось, каждый вдох — как удар ножом.       «Дыши, просто дыши...» — повторяла мысленно, но с каждым разом становилось труднее.       И вдруг, на секунду, она подумала, что умирает.       Не от страха, не от боли. От того, что тело больше не слушается. Что она сейчас исчезнет, и он даже не поймёт. Не успеет. Не заметит.       Чёрные волны накатывали, кружили в безумном вихре. Сознание то пропадало, то возвращалось, как будто её бросало из одного измерения в другое.       Она ощущала себя песчинкой, потерянной в огромном безвоздушном космосе, в вакууме, как говорила Даша.       Тело стало лёгким, почти прозрачным.       — Почему Артур ничего не делает?.. — голос прозвучал хрипло, неузнаваемо, будто не её. — Там же... самолёт падает... Людей... спасти надо...       Слова растворились в воздухе. И снова тьма. Тягучая, гулкая, сжимающая со всех сторон. В этой тьме было что-то живое. Что-то хищное. Она чувствовала, как оно приближается, когтями, дыханием, острыми зубами, которые рвут сознание на части.       Нина дёрнулась, как будто отбиваясь от невидимого врага. Воздуха не хватало. Грудь двигалась судорожно, руки метались, словно она пыталась схватиться за что-то реальное, удержаться, не провалиться дальше.       Сквозь шум крови в ушах прорезался голос: тёплый, низкий, знакомый.       — Нина... Нина, слышишь меня? — Артур. Он где-то рядом.       Она не могла открыть глаза, но чувствовала, как его руки обхватили её плечи. Тёплые, сильные, настоящие. Он что-то говорил, но слова тонули в гуле. Только интонация ровная, уверенная, будто он держит за руку на краю бездны.       Нина не знала, сколько прошло времени. Казалось, что его вообще не существовало, словно всё застыло в моменте. В том, где она плавала между мирами, без времени и пространства. И лишь сделав робкий, осторожный вдох, поняла, что вновь начинает ощущать своё тело, осознавать пространство, мыслить более-менее связно.       Отпустило?       Нет ещё, не до конца, но начало отпускать.       Постепенно тьма стала редеть. Пульс замедлился, дыхание выровнялось. Звуки снова обрели очертания. Где-то капала вода, за иллюминатором шумел ветер.       Нина медленно подняла веки. Свет резанул глаза. Она увидела Артура, его лицо было рядом. Напряжённое, бледное, с тревогой в глазах.       — Всё хорошо, слышишь? Всё хорошо, — говорил он тихо, и голос дрожал чуть заметно. — Просто дыши, милая. Всё уже позади.       Она моргнула, не понимая, где правда. Казалось, в голове всё ещё звучит гул: низкий, гремящий, как эхо взрыва. Но Артур держал её, и это было единственное, что казалось реальным.       — Там... самолёт... — прошептала она. — Он... упал...       Артур сжал её плечи чуть крепче.       — Нет, — сказал он спокойно, почти шёпотом. — Всё в порядке. Просто двигатель заглох.       Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в них всё ещё отражалось небо, дым и пламя, которых не было.       — Правда? — спросила почти детским голосом.       Он кивнул. На миг в его взгляде мелькнула боль, бессилие, непонимание, страх потерять её снова.       Нина попыталась улыбнуться, но губы дрожали.       Она снова закрыла глаза, не потому, что хотела спать, а потому что мир всё ещё казался слишком громким, слишком ярким, давящим.

***

      Артур сидел рядом, не отводя взгляда от любимой.       Она лежала тихая, почти неподвижная. Веки дрожали, губы едва заметно шевелились, будто во сне она пыталась что-то сказать. Он не знал, спит ли она или просто не может открыть глаза. Она казалась совсем хрупкой, и от этого внутри всё сжималось.       Он осторожно убрал с её лица прядь волос, влажную, липнувшую к щеке. Кожа под пальцами была горячей, слишком горячей, как будто у неё температура.       Артур не понимал, что происходит.       Жар? Стресс? Истощение?       Любое объяснение казалось ему поверхностным, жалким. Что-то в ней было не так, не физически, глубже. Он чувствовал это каждой клеткой, но не мог назвать словами.       Эти её галлюцинации, связанные с образом падающего самолёта, сильно тревожили его. Непонятно было, где она это взяла. Неужели последствия ПТСР? Но пройдёт ли? Может быть, ей нужна серьёзная медицинская помощь? Возможно, даже психиатрическая, если галлюцинации не пройдут.       Артур тяжело вздохнул. Погладил любимую по голове. Только бы успокоить. Лишь бы она перестала бессвязно выкрикивать в полубредовом состоянии про авиакатастрофу. Он чувствовал и свою долю вины, ведь она сильно понервничала во время их полёта. Не знала, где оказалась и почему была одна в самолёте. Его сердце сжималось от боли, а внутри жгло от вины.       Он тут же клятвенно пообещал себе: когда они выберутся отсюда, то он уговорит её показаться специалисту. Как бы она не отказывалась. Они пройдут это вместе. Преодолеют всё. Лишь бы ей стало легче. Только бы ей помогли.       Он не мог отвести от неё взгляда.       В этом совсем юном лице было что-то невыносимо трогательное.       Такой контраст: девушка, от которой начались все эти беды, и в то же время самая беззащитная из всех, кого он знал. Как будто её вина — мираж, а настоящая она — это хрупкое, напуганное существо, уставшее бояться.       Он наклонился ближе. Слушал, как неровно она дышит. Каждый вдох отзывался в нём, будто воздух был их общим. Он не мог отделить жалость от любви, тревогу от нежности. Всё переплелось, слилось в одно.       И вдруг короткая вспышка, почти физическая боль: эта девушка, из-за которой он потерял всё, стала дороже всех, кто у него был.       Дороже родителей.       Дороже брата...       При воспоминании котором внутри опять всё болезненно сжалось.       Он закрыл глаза, будто от этого можно было спрятаться от самого себя. Стыдно было даже думать, но он не мог иначе. Она — его слабость, его центр тяжести, хаос, вокруг которого всё вращается.       Он взял её ладонь, тонкую, хрупкую, с синими венами. Пальцы не ответили. Он просто держал её, чувствуя под кожей сбивчивый пульс.       — Держись, любимая, — тихо сказал он, не зная, слышит ли она. — Всё будет хорошо.

***

      Стук в дверь будто прозвучал внутри головы, глухо, как через толщу воды.       Нина вздрогнула.       Звук повторился, на этот раз реальнее.       Артур поднялся, бросив короткий взгляд на неё, внимательный, настороженный.       — Я сейчас, — сказал тихо.       Он отошёл к выходу, открыл дверь.       В проёме стоял лысый мужчина, лет сорока пяти, крепкий, загорелый, с добродушными глазами. За его спиной маячили женщина и девочка лет десяти.       — Мистер Моретти? Извините за беспокойство. Я Стив, пилот из группы снабжения. Двигатель что-то не заводится. Нам сказали, вы разбираетесь в технике, может, взглянете?       Голос звучал искренне, с уважением.       Артур коротко кивнул, привычно собранный.       — Конечно. Сейчас посмотрим.       Он обернулся к Нине.       — Подожди меня здесь, пожалуйста. Если плохо себя чувствуешь, полежи пока.       Молча накинул куртку и вышел следом за Стивом.       Нина, игнорируя его просьбу, поднялась, хотя тело не слушалось. Оно было слишком лёгкое, как будто чужое.       Воздух снаружи был влажным, горячим.       Земля под ногами шаталась, но она сделала несколько шагов, цепляясь взглядом за Артура, будто боялась потерять его из вида.       У другого самолёта собрались люди. Кто-то протянул Артуру инструменты, кто-то объяснял что-то сбивчиво. Стив хлопал его по плечу, смеялся, благодарил, а Артур, как всегда, отвечал спокойно, с лёгкой улыбкой, уверенно. Его голос звучал низко и мягко, как музыка, даже в коротких технических фразах.       Все вокруг смотрели на него с тем выражением, которое она уже видела: восхищение, симпатия, уважение. Он умел нравиться людям естественно, без усилий. Его обаяние было будто частью самого воздуха, как мелодия ветра в крыльях во время полёта. Нина вдруг осознала, что сама не сможет так нравиться людям. Их привлекала лишь её популярность.       Нина встала чуть в стороне. Слабый свет заходящего солнца почему-то казался резким. Хотелось зажмуриться, отвести взгляд. Её мутило. Люди двигались рывками, будто марионетки. Звуки: смех, шаги, голоса, смешивались, растягивались, теряли форму.       Иногда кто-то поглядывал на неё, коротко, скользя взглядом, не задерживаясь.       Но взгляд жены Стива был другим.       Женщина стояла чуть в стороне, прижимая к себе дочь. Её глаза, усталые, какие-то бесцветные, на мгновение встретились с глазами Нины.       В этом взгляде не было ни любопытства, ни сочувствия.       Только осуждение, знакомое до боли.       Она смотрела с холодной жалостью и лёгким презрением, как будто видела её насквозь. Словно за этой внешней надменностью безошибочно различала другую, настоящую. Ту, что держится из последних сил, боится потерять равновесие и цепляется за мужчину, который намного надёжнее и положительнее её.       Женщина будто уже всё знала о ней без слов и без вопросов. И в этом знании было что-то унизительное: спокойное, будничное, как констатация факта.       Взгляд длился долю секунды, но оставил после себя ощущение грязи на коже. Нина отвела глаза первой, внезапно ощутив, что дышит слишком часто и тяжело.       Она прикусила губу, пытаясь не выдать ни раздражения, ни стыда. Но в горле уже появился ком.       «Вот и всё, — подумала она с горечью. — Снова та же история...»       Девочка рядом смотрела иначе: прямо, с детским интересом. Большие глаза сияли от любопытства, она даже сделала шаг вперёд, будто хотела подойти, что-то сказать. Но мать тихо коснулась её плеча и чуть наклонилась, шепнув что-то. Девочка нахмурилась и послушно отошла в сторону, всё ещё бросая короткие непонимающие взгляды на Нину.       Жар ударил в голову. Воздух задрожал.       А Нина почувствовала себя неуютно перед чужими взглядами.       «Они шарахаются от меня как... как будто я торчок...» — от мысли стало больно, словно огнём опалило.       Взгляд жены Стива Нина слишком хорошо помнила по прошлой жизни. Той, которая была больше шести лет назад. С отвращением, только замаскированным под настороженность. Именно так смотрели на неё в тот страшный период, перед тем, как она стала звездой. И ещё в её взгляде было недоумение: как у такого мужчины вообще может быть такая женщина.       А на Артура, наоборот, она смотрела совсем иначе, с уважением, почти восхищённо. Даже Стив, крепкий, уверенный в себе мужчина, кивал ему, слушал внимательно, словно Артур здесь старший. Все будто тянулись к нему, к его спокойствию, уверенности, харизме. И это было естественно, потому что Артур умел быть таким: уравновешенным, собранным.       Нина стояла в стороне и чувствовала, как внутри всё стягивается узлом. Это чувство — унижение — она знала слишком хорошо. Ещё недавно всё было наоборот. Это на неё смотрели с восхищением, ей улыбались, ловили каждый взгляд, пытались понравиться. А Артур оставался где-то в тени, почти незаметный. Тогда она делала вид, будто не знает его. Будто он просто сопровождает — водитель, телохранитель, кто угодно. Так требовал образ. Так было проще. Она тогда ни за что бы не показала фанатам, что дружит с таким простым парнем.       Теперь всё поменялось. Теперь он — тот, кем восхищаются. А она — та, на кого смотрят с жалостью и непониманием. На неё, как на чужую, ненужную, неуместную рядом с таким мужчиной. И от этой мысли стало по-настоящему плохо. Горло сжалось, дыхание стало неровным. Её снова едва не вырвало, но не от жары, а от унижения.       Нина отвернулась, чтобы никто не заметил, как дрожит подбородок. И вдруг подумала с болезненной ясностью: «Теперь я на его месте, а он на моём».       Она провела рукой по лицу, чувствуя липкий пот, и попыталась выровнять дыхание. Мир плыл, но где-то глубоко внутри звучала одна мысль: лишь бы он не посмотрел на неё сейчас, лишь бы не увидел, в каком она состоянии.       Жена Стива уже отвела взгляд от Нины и отошла к Артуру, улыбаясь и обсуждая с ним детали поломки самолёта. Нина осталась стоять в стороне. Сердце ёкнуло: все вокруг снова смотрели на него, ловили каждое его движение, каждое слово. На неё больше не смотрели.       Она замерла, сжимая пальцы в кулак. Несколько секунд боролась с собой, с волнением, с раздражением, с тем нелогичным ощущением обиды, которое захлестнуло её одновременно с жаром. Она пыталась заставить себя промолчать, сделать вид, что всё равно, всё под контролем.       Но внутреннее напряжение росло. В груди поднялось что-то острое, колющее.       «Почему он не видит меня? — думала она, ощущая, как ком в горле становится невыносимым. — Почему все восхищаются только им? Раньше всё было наоборот!»       И эмоции взяли верх. Нина, преодолевая себя, шагнула вперёд. Словно внутренний огонь придавал ей силы, не боясь выглядеть глупо, она подошла к жене Стива. Её взгляд был острым, жёстким, но в нём читались боль и ревность.       — Не думаю, что такая... — начала она, замерев на мгновение, подбирая слова, — ...толстушка вроде вас может осуждать кого-то вроде меня, — выдала, наконец, с горькой едкой иронией, едва сдерживая дрожь в голосе, — и не притворяйтесь, — продолжила с неожиданной твёрдостью, — я знаю, что вы обо мне думаете. У вас всё на лице написано. Не можете понять, что такая, как я, отхватила такого, как он? Типа, почему дурам всегда везёт, если они модельной внешности? — голос зазвенел от обиды.       На секунду повисла звенящая тишина. Даже мотор, казалось, стих.       Жена Стива застыла неподвижно. Её лицо побледнело, в глазах смесь обиды и растерянности. Губы дрогнули, будто она собиралась что-то ответить, но слова застряли. Только потом короткий неровный выдох. Казалось, она с трудом удерживает себя, чтобы не расплакаться.       Стив моргнул, перевёл взгляд с жены на Нину, потом на Артура. Волонтёры переглянулись, неловко перегруппировались, кто-то кашлянул, кто-то сделал вид, что отвлёкся на двигатель.       Нина стояла, словно после удара. В ушах звенело. Горячая волна прошла по телу. Только теперь до неё начало доходить, что она сказала. Она видела, как на неё смотрят: с удивлением, с осуждением, кто-то даже с жалостью.       А потом Артур.       Он наконец увидел её.       Любимый стоял совсем недалеко. Смотрел прямо на неё, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.       В его глазах были растерянность, непонимание.       Как будто он пытался сложить в одно целое две несовместимые картинки: ту Нину, что смеётся, шепчет ему «люблю», и ту, которая только что унизила женщину, ни за что.       Он чуть приоткрыл губы, будто хотел что-то сказать, но не смог. Потом опустил глаза, сжал челюсти. На миг даже показалось, что он просто не выдержит, уйдёт, бросит её здесь, среди этих чужих людей и взглядов.       И от этого у Нины внутри всё оборвалось.       Вот и всё...       Она почти физически ощутила, как что-то рушится, медленно, глухо, будто обвал.       Ей показалось, что вот-вот он скажет: «Зачем ты так? Зачем унижаешь людей?» Или, что ещё хуже, просто отвернётся.       В горле пересохло.       «Всё, — мелькнуло, — он теперь на их стороне. Ему стыдно за меня».       От этой мысли стало страшно. До дрожи. В какой-то миг ей даже захотелось развернуться и уйти. Просто уйти, не оглядываясь, чтобы не видеть, как он смотрит на неё, как они все смотрят.       Но Артур вдруг двинулся. Медленно, без резких движений, будто боялся спугнуть.       Подошёл вплотную, коснулся её плеча.       — Эй, — тихо сказал он, — всё хорошо.       Она подняла глаза. В его лице не было ни осуждения, ни злости. Только усталость и то тихое непонятное тепло, от которого защемило грудь.       Артур повернулся к остальным с лёгкой, почти невозмутимой улыбкой:       — Извините. У нас сегодня слишком тяжёлый день. Жара, усталость, слишком мало сна. Не обращайте внимания, нервы сдают у всех.       Его голос звучал спокойно, уверенно. Стив кивнул, неловко усмехнулся. Жена его всё ещё стояла, отвернувшись, но, казалось, вот-вот расплачется.       Артур чуть сильнее сжал плечо Нины, короткий, почти невидимый жест, но в нём было всё: «Не смей падать духом. Я рядом».       Он наклонился ближе, чтобы только она услышала:       — Потом поговорим, ладно? Сейчас просто... дыши.       И отпустил, будто давая ей выбор: пойти с ним или остаться.       Нина стояла, не в силах выговорить ни слова. Ни извиниться, ни оправдаться. В груди что-то сжалось, болезненно, но вместе с тем разлилось тепло. Потому что он не оттолкнул. Не осудил. Не выбрал «их».       Только теперь она поняла, что если бы он отвернулся, это бы её добило.       А он просто с ней рядом.

***

      Воздух был жаркий и влажный, голова кружилась от усталости. Она сказала, что хочет вернуться в салон, и Артур без слов понял, что ей плохо.       Он привёл её обратно, усадил на диван. На секунду задержался у двери, не зная, что сказать.       — Извини, — тихо произнёс он, садясь рядом. — Я должен был сразу понять, что тебе тяжело.       Она молчала. Только плечи дрожали, а в глазах блестела злость, спрятанная под усталостью.       Артур наклонился, коснулся её руки.       Нина слабо усмехнулась.       Артур провёл ладонью по её щеке, убрал прядь волос.       — Посмотри на меня, — попросил он.       Она подняла глаза. Взгляд встретился с его тёплым, виноватым, настойчивым.       И прежде чем она успела отвести лицо, он коснулся её губ. Поцелуй вышел робким, извиняющимся. Не страсть, а просьба о прощении.       Нина ответила не сразу. Но когда он повторил движение, чуть ближе, чуть дольше, что-то в ней дрогнуло. Обида всё ещё жила где-то внутри, но рядом с ней поднималось другое чувство — тихое, горячее, обволакивающее.       Он целовал её лоб, виски, губы, и с каждым прикосновением напряжение спадало. Она позволила ему обнять себя, спрятала лицо у него на груди.       Он шептал слова извинения, а она чувствовала, как вместе с ними возвращается спокойствие. В его руках было тепло, которое не требовало ничего взамен, только быть рядом, только остаться.       Артур осторожно коснулся её щеки. Его ладонь была горячей, как огонь после долгого холода.       — Прости, — выдохнул он почти неслышно.       Она не ответила, только кивнула. И этого хватило.       Его губы снова нашли её губы, сначала не смело, будто он боялся, что она оттолкнёт, если сделать хоть одно лишнее движение. Но когда она ответила, поцелуй стал другим, тёплым, глубоким, как возвращение домой.       Он уже смелее целовал её лицо, шею, плечи, будто искал на коже все те слова, которых не хватало. Поцелуи становились всё более страстными и глубокими. Они зажигали огонь у неё внутри, распаляя всё сильнее. Томительное желание, напряжение стало почти невыносимым. Дольше терпеть было невозможно.       Каждый её вдох отзывался у него под рёбрами, и чем дольше он держал её, тем сильнее понимал — это уже не только желание, а жажда быть рядом, слиться с ней воедино.       Нина прижалась к нему доверчиво, как раньше, за несколько дней до этого. Между ними было только мягкое, неотвратимое влечение, в котором растворялись обиды. Его руки медленно скользили по её спине, чувствуя, как она дрожит и трепещет под его пальцами, как тело само ищет его близости.       Она не говорила ни слова, но её прикосновения были признанием. Каждый раз, когда он чуть отстранялся, она тянулась к нему, словно боялась потерять это тепло.       Он шептал её имя с невероятной нежностью. Всё остальное стало неважным. Только она, их дыхание — это тихое, почти священное единение, где прощение и любовь стали одним целым. До всего остального мира им больше не было дела, словно всё вокруг перестало существовать.