Непрошеный гость

Кинн рассматривал Чана у своих ног, слушая и размышляя. Что-то тут не сходилось. - Так где десница сейчас? - спросил, склонив голову к плечу. - Уже вернулся в столицу. Солнце вставало над верхушками деревьев. В лесную чащу, будто шипя и скручивая свои змеиные кольца, уползала ночь, прячась от утренних лучей. - Макао? - С ним, - Чан не поднимался с колен. Кинн закинул голову назад и медленно выпустил клубок воздуха сквозь клыки. Сейчас первое, что нужно было сделать - самому вернуться в столицу. Увидеть Вегаса, узнать, что с ним было всё это время и увенчалась ли успехом его экспедиция в домены. Потом разбираться, почему он, правитель, узнает о деснице третьим… Власть, полученная с помощью переворота, а не через право наследования, как дорогая шлюха. Она улыбается, манит к себе, ласкова и приветлива, пока кто-то другой не положит к ее ногам больше крови, чем ты. И узнаёшь об этом слишком поздно. Оттого Кинн пристально следил за своими братьями. Вегас и Ким… даже Танкхун дергал иногда и злил. Бежать, разбираться… но там, за спиной, в маленьком деревянном домишке оставался Порш… как уйти и не попрощаться. Цель - забрать с собой - требовала придерживаться выбранной стратегии. Соблазнить, заманить и увести за собой, крепко держа за руку. Привести в свой дворец не пленником, а совершенно в другом, более высоком статусе. - Я за Кимом, - бросил небрежно, разворачиваясь и пропадая в складках пространства. Чан дождался, пока реальность уляжется и перестанет идти рябью. Силен правитель. Никто не может тягаться с ним. Даже его переходы вызывают мощные колебания пространства. Наконец поднялся с колен, брезгливо стряхнул снег. Ушел. За младшим братом… Грустная улыбка тронула непривычные к этому губы. За братом… да… Это поселение того самого Порша. Когда только впервые услышал Чан это имя, специально вышел на поле боя, посмотреть. Ничего особенного. Ну, чуть сильнее, чем остальные. Глупее так точно. Удачливее. Красив, да. Второй раз вернулся, чтобы убить. Любовь - это слабость. У правителя не может быть любви ни среди демонов, ни среди магиков, ни среди людей. Его единственная любовь - это страна, а любовница - власть. Всё остальное ведет к погибели. Не успел… нужно было раньше, но всё выжидал, не веря, что правитель нашел того самого, кто забрал все мысли и украл сердце. Убить. Единственно верное решение. Переболит. Отстрадает. Станет крепче, чем сталь. Закалится и больше никогда не допустит слабости. Всё для правителя. Всё. Но не успел. Приказ поймал его на дороге. Порш был всего в нескольких сотнях шагов от Чана. Присыпал в седле, возвращаясь в свое жалкое поселение. А Чан ждал его. Убить быстро, безболезненно. Вспыхнувшее красным и золотым послание прямо перед глазами. Острый, крупный почерк. Слова, складывающиеся в приказ охранять одного из полевых командиров Крунга. Порша. Если хоть волос упадет с его головы без ведома правителя - смерть всем, кто оказался в этот момент рядом. Чан хотел ослушаться. Вот же он. Слабость Кинна. Едет, квело кивая головой в такт шагов лошади. Глупый мальчишка. Тот, кто может стать причиной падения правителя… Чан ушел тогда, так же, как сейчас. Улыбаясь и пряча в себе негодование, страх и что-то… что-то непонятное, то, что делало и его слабым… Кинн прошелся по дому. Маленький. Темный. С каморками-комнатками. С грязненькой кухонькой и закопченной печкой. Невольно вспоминая свои покои. Нашел свое сокровище спящим. На узкой постели, больше похожей на гнездо, свитое из пестрых покрывал и грубых серых простыней. Порш вытянулся во сне. Подмяв под живот подушку, закинув руку за голову. Беспощадно красив. Сквозь тонкую ткань рубахи вырисовывается спина с прочерченным изгибом позвоночника, поясница выглядывает, дразнит ямочками на смуглой коже. Штаны обтягивают задницу. Округлую, упругую. Такую, что хочется и шлепнуть, и укусить, и приникнуть к ней губами… Кинн замер… Долго стоял, разглядывая и думая о том, как бы Порш смотрелся на белых простынях широкой постели. Как бы морщился от солнца, которое проникало через огромные окна каждое утро в спальню Кинна, и что он бы закрывал полог и шторы и запрещал слугам беспокоить сон этого совершенного магика. И сам бы посвящал всё утро только одному - сексу с Поршем. И ночи. И вечера. Мановением руки запер дверь и накинул на комнату полог тишины. Шагнул к постели, сам еще не понимая, чего хочет. Порш был сейчас так красив и беззащитен… чистый соблазн… сорваться, взять силой, а потом унести себе во дворец… И всё испортить. Кинн, вместо того, чтобы навалиться, прижаться, дернуть за волосы, заставляя выставить удобно шею для поцелуя-укуса, сел на край кровати. Смотрел на безмятежное лицо. Никогда он не видел Порша таким расслабленным, таким… нежным, хрупким. И раньше приходил на его заставы, смотрел иногда, как тот спит у потухшего костра, зябко закутавшись в теплый плащ, хмуря брови и чутко просыпаясь от каждого шороха. И это было привычным. А сейчас… Кинн протянул руку, ласково отвел прядь волос за ухо. Всегда поражался, что у Порша волосы выбивались из тугих кос. Осторожно прочертил легкую линию по подбородку, опустил ладонь на плечо, не понимая, что улыбается и наслаждается уже этими крохами. Смотреть бы на него так каждое утро. Пускай не даётся, пускай бежит и сопротивляется, но чтобы каждое утро видеть его таким спокойным и беззащитным. Без грубой одежды, без извечного меча, без привычно-судорожно вцепившихся пальцев в набедренную сумку с заклятьями. С чистой бархатной кожей, без щетины и налипшей грязи и крови. Без темных кругов под глазами и глубокой морщины между бровей. Гладил его лицо, забывшись, склонился, легко целуя в висок, нежно прижался губами к щеке, вдыхая непривычный, но такой сладкий запах спокойного, чистого, домашнего Порша. Переместился к губам, хотел оставить на них такой же легкий, почти робкий поцелуй и уйти. Это же не насилие, не принуждение, не кража. Это знак любви. Нежное признание. Не ему, а себе. В том, что любит, в том, что готов ждать, терпеливо выхаживать, соблазнять… Острый, колючий взгляд, будто ножом в горло, уперся в лицо Кинна. Кинн замер, так и продолжая глупо, нежно улыбаться. Порш дернулся, зашарил руками возле себя в поисках оружия. Вот только сейчас он был не у костра в походе, а дома, в собственной постели. Кинн отстранился, но остался сидеть на самом краю. Тихо проговорил: - Я ухожу. Всё. И ты отдыхай спокойно. Больше не нужно никого искать. Порш замер. Смотрел на Кинна, и этот взгляд не пускал, не давал демону двинуться, уйти. Будто заставлял ждать и страстно, отчаянно ждать… Порш сглотнул и хрипло проговорил: - Ты… Кинн хмыкнул. Морок любви медленно отпускал его, возвращался обычный Кинн. Холодный. Жестокий. Собранный. - Ты… - Порш резко повернулся на спину и сел, настороженно глядя на демона перед собой и боясь моргнуть: вдруг это остатки сна, моргни - и всё пропадет. - Обычно ты более красноречив, - Кинн, бесцеремонно подвинув бедра Порша к стене, устроил собственный зад на кровати удобнее. Порш потерянно оглядел комнату, с силой потер лицо ладонями, всё никак не придя в себя после сна. С ним всегда так бывало дома. В походах он мог сутками не спать, перехватывать по часу, подскакивать, как только к нему кто-то подходил, а дома… Дома он не мог проснуться, не мог сразу собраться, не мог ясно мыслить. Сон лип к нему, окутывал медовым, тяжелым покрывалом, из которого невозможно было быстро выбраться. Лирическое настроение отступило от Кинна окончательно. Осталась только страсть, которая выпустила клыки и требовала отдать вот этого прекрасного магика себе на растерзание. Длинная шея, острые ключицы, тонкие запястья, рельефная грудь, которая мелькала в глубоком вороте рубахи. Стащить ее. Сжечь!!! Одевать только в лучшие ханьфу из лучшего шелка, под которыми нижние одежды из тончайшего, легкого хлопка. Обвесить браслетами, серьгами, цепочками и ожерельями. Вместо ярких нитей и кос, нити с крупными рубинами и бриллиантами в длинных, распущенных волосах. И как бы это всё звенело от каждого толчка, от каждого движения головы, закинутой в муке удовольствия… Кинн с трудом обуздал себя. Но всё-таки протянул руку, самыми кончиками пальцев подцепил ворот мерзкой домотканой рубахи и отвел его вниз, полностью оголяя грудь. Тут же осторожно прочертил линию изгиба, почти укладывая ладонь, закрывая сосок и уже ощущая его своей кожей. Это прикосновение моментально вспыхнуло внутри жарким, жадным огнем. Порш зачарованно смотрел на то, как меняется лицо демона. Как оно, словно отражение его собственных чувств: жадность, влечение, желание… только вот еще уверенность. Кинн знал, что и для чего делает, а Порш… Порш каждый раз позволял себе слабость, потом гнобил себя за это. И вдруг протрезвел. Он сейчас в своей постели. Почти голый. Кинн трогает его, касается… уязвимое, слабое положение. Оттолкнул от себя руку, толкнул Кинна в грудь. - Попрощался? Всё, иди. - И никакой благодарности? - Кинн вскинул густые брови. Всё. Не мог Кинн уйти просто так. Больше нет у него повода таскаться по Крунгу. Одно дело ловить Порша на поле боя, в Тхепе, а другое дело - сбегать к нему, сюда… Непозволительно для правителя. Вообще непозволительно давать столько воли суженному. Не в традиции. Забрать. Украсть… но это уже было обдумано множество раз. - Позволь мне всего ничего. Мелочь, - опять потянулся, вернул ладонь на прежнее место, чувствуя, как загнанно бьется сердце под рукой. Внимательно наблюдая за тем, как приоткрылись губы, как дыхание потяжелело, двинул ладонь выше, обхватил пальцами шею. Осторожно, бережно, но уверенно, не скрывая силы в своей руке. Потянул на себя, твердо, без сомнений, чтобы заставить Порша не подчиниться, а провалиться в возбуждение. И Порш провалился. От взгляда, от пальцев, что так хорошо и правильно легли и крепко взяли. Где-то далеко всё еще стучала мысль, что не здесь… здесь он слишком уязвим. Почти голый перед полностью одетым. Безоружен перед тем, у кого ножны у бедра, и клыки, и когти… - Может быть, сейчас? - зашептал Кинн в самые губы, притянув к себе. - Может быть, на прощание ты всё-таки разрешишь мне? Когда мы еще увидимся, капитан? У меня накопилось много дел во дворце, правитель ждет. - Засунь кол в жопу своему правителю, - прошептал Порш, не в силах оторвать взгляд от губ Кинна. Демон совершенно по-мальчишески прыснул, решив, что потом, когда-нибудь, напомнит это Поршу. Но настроя не потерял. Поцелуй. Пускай один… хотя страсть царапалась и требовала уложить магика на подушку и целовать долго, пока тот не начнет скулить и просить трахнуть его. - Поцелуй? - Кинн легко прижался губами ко рту Порша и тут же отстранился. - Я запер дверь. Наложил заклятье тишины. Когда еще выпадет такая возможность? Порш плавился. Медленно, тяжелыми, свинцовыми каплями с него стекали все его благие стремления, вся его верность и преданность, обнажая только желание поцелуя. Страсть внутри него вторила демону, мешая общий, демонский и крунгское наречие: “Один раз, потом такое не повторится, дальше только сражения, а в Тхепе уже и посмотреть на него нельзя, слухи и так идут”. Желание расплавило, превратило в лужу все убеждения, все внутренние границы. Порш закрыл глаза и поцеловал. Проник языком в рот, пытаясь обхватить руками затылок, прижать, утянуть на себя. Кинн удивился. Он привык целовать. И ждал сейчас, что губы послушно распахнутся, приглашая. Перехватил инициативу, подтягивая к себе чуть ли не на колени, убрал руку с шеи, крепко обхватывая ею затылок. Скользил языком, лаская тягуче, влажно, страстно. Порш начал задыхаться. Не заметил, как уже его целуют, а не он. Так хорошо и правильно оказалось целоваться с демоном. Так, что всё померкло перед этим. Не осталось ничего более важного, чем Кинн. Сам прижался плотнее, не понимая, что делает. Как весь раскрывается навстречу, как оказывается уже на коленях у демона, как позволяет себя держать. Это стоит всех мук совести. Это стоит того, чтобы считать себя предателем. Ничего не страшно и не больно, пока его целует Кинн, пока его руки, его тело касаются, прижимаются. Порш с трудом вырвался из сладкого удовольствия, чтобы сделать вдох. И протрезвел. Что он делает? Кто он. И с кем он… Тут же отстранился, опустился обратно на постель, отвернулся, собираясь в бездумном жесте натянуть на себя одеяло, чтобы прикрыться, не выставлять напоказ постыдное возбуждение. Его волос коснулось легкое дуновение, по виску словно прошлись всё еще горячие, влажные после поцелуев губ: - Люблю. И комната оказалась пуста. Звуки вернулись. В кухне потрескивала печка, прогорая, прошуршал по крыше снег, сбитый ветром, ворочался в соседней комнате Че. Порш повалился на кровать, пряча лицо в подушку и рыча: - Бля-я-а-адь.