Тонкс

Кой-чего она, конечно, не учла. Воевать собралась. Оделась, собралась, поцеловала фотографию отца на каминной полке. Наглоталась зелий: восстанавливающего, бодрящего. Май вступал в свои права, снаружи дома цвела сирень. Тонкс сунула палочку в кожаное крепление на предплечье. Воевать собралась? Мать стояла изваянием в дверях. Она, глупая, думала — мама обнять ее пришла. Пожелать удачи, проводить, благословить… Что там матери делают? Андромеда Тонкс, в девичестве Блэк, стояла памятником непреклонности, рассветные лучи из окна делали ее фигуру божественно яркой. В руках у нее была палочка, кончик палочки направлен ровно на Тонкс, и горел он голубоватым огоньком, похожим на неумелый Люмос. Маму она недооценила. — Куда? — спросила мать. И что сказать? Приходится правду. — В Хогвартс, — Тонкс не опускает глаз, держит удар, — я там нужна. — Ты и тут нужна, — мать непреклонно права, — но тут тебя хотя бы не убьют. — Там тоже не убьют, — она фыркает, — аврор я или не аврор? — Ты дура, — говорит мать почти нежно, — они же Пожиратели. Или жизнь ничему не учит? Тонкс знает, это она про отца. Это её, Андромеду, жизнь научила, что против Пожиратели обычный волшебник не имеет никаких шансов, будь ему двадцать три или сорок восемь. Не то, что Пожиратели, а шакалы, помойные псы егери, имей они достаточно палочек, могут стать грозной силой. Но Тонкс была лучшей на курсе. — Я была лучшей на курсе, — говорит она. Произнесенное вслух, это звучит так же глупо, как если бы она сказала, что была отличницей в Хогвартсе. — Со мной ничего не случится, мам, — говорит она, — но не могу же я отсиживаться дома, пока там пятикурсники сражаются? — Можешь и будешь, — говорит мать, — те пятикурсники будут на совести их родителей, которые не спасли своих детей. И когда они умрут, их родители будут доставать их по частям из-под завалов и рыдать над их телами. Я не буду. — Ладно, — говорит Тонкс, — ладно, не надо. Но тех детей нужно спасти. Они умрут только потому, что не будет достаточно настоящих бойцов, авроров. Понимаешь? Они умрут, потому что попытаются занять мое место, и не смогут! Я выживу, а они нет. Они ведь тоже чьи-то дети. Она видит, что поколебала защиту матери. Но та еще держится. — Не мои, — говорит она, — и не твои. Ты уйдешь, Ремуса твоего я держать не стану, — (Тонкс впервые видит, как презрительно мама выплевывает его имя, и ей кажется, что она все это время была удивительно слепая), — и он тоже уйдет, а когда никто из вас не вернется, твоего сына кто воспитывать будет, я? — Ты замечательная мать, — пытается свести в шутку и комплимент Тонкс, — и бабушка тоже. — Нимфадора Тонкс, — говорит мать изумленно, — ты притворяешься или правда дура? Она не знает. Нет, правда не знает, дура она или нет, но точно знает, что притворяется. Это ведь то, что она умеет делать лучше всего: притворяться, маскироваться, становиться кем-то другим, меня цвет волос и глаз, форму носа, пухлость губ, добавлять и убирать следы акне и маленькие сезонные прыщики на лбу. Она отличный притворщик, но он всегда узнавал её, как будто искусственный глаз мог видеть не только сквозь предметы, но и сквозь тело, прямо в душу. Узнавал, и с того самого первого дня, когда он разбил чашку на миллион осколков, он называл её Дора.

* * *

Её дурацкое «потом спрошу» и «завтра сделаю» портит жизнь с такой завидной регулярностью, которой не может похвастаться даже её месячный цикл. То есть она не спрашивает. Ни завтра, ни послезавтра — сваливает в аврорат. Окна её отдела выходят на залитую солнцем улицу. Там цветет все, что способно цвести, и то что не способно — тоже. Июнь подходит к середине, Тонкс меняет плащи на легкие рубашки и тонкие брюки. Она продолжает по вечерам сидеть с Грюмом у камина, разбрасывать по его дому свои бумажки с гербом аврората, забывать на его полке в ванной зубную щетку и не мыть кружку из-под кофе. Он ворчит на нее каждый день, каждый час, каждую секунду — удивительная стабильность, удивительное терпение, и она так и не спрашивает, можно ли ей вообще так часто у него оставаться. С другой стороны, он не стеснительный, будет что сказать — скажет. Двадцатого ей выдают первую аврорскую мантию с эмблемой. Двадцать первого на рейде её, вместе с этой мантией, и легкой летней рубашкой, и футболкой под рубашкой, насквозь прожигает какая-то пожирательская паскудина. Это если наспех. А если по порядку, то вот: Было тоже солнечное утро, как и все дни до. Вообще, июнь радует утрами, и солнцами, и парящими в теплых лучах пылинками света. В отделе быстрого реагирования всегда легкая паника и бумажная метушня, но на этой неделе бравым (и не очень) аврорам как будто хочется отдохнуть: в коридорах больше смеха, чем ругани. Алек возвращается из отпуска и первым делом кидает ей на стол открытку. — Ты что это? — она улыбается, открывает. «С днем рождения» угловатым почерком. — Так, просто, — он тоже непривычно расслабленный, — пропустил твой праздник. Они вместе сидят в столовой, вместе едят ланч. Когда берут по кофе, вибрируют их эмблемы на мантиях, нагреваются сразу с нуля до трехсот градусов. Мантии красные, у него потертая, у нее совсем новая. Эмблема вышита черными и красными нитями, нагревается во время вызова и телепортирует в нужное место в обход всех барьеров. Просто так через эмблему вызвать авроров запрещено. Они понимают — что-то случилось. Тонкс и Алек встают как один, проверяют палочки, смотрят друг на друга, прижимают руки к вышитой букве «М» слева на груди и исчезают. Это их присяга, неотвязный от жизни долг. Когда новобранцы произносят слова клятвы, Тонкс совсем не кажется это шуткой. Она знает — все, что они говорят, это чистая правда. Она знает — придет день, и им нужно будет сделать выбор, но они делают этот выбор сейчас — за все грядущие дни. За все дни, что не настанут. "…что я буду хорошо и праведно служить…" Аппарация выносит их в подворотни Лютного. Кингсли уже там, и Долиш, и Гавейн: они попрятались в ниши между мусорными кучами и старыми жестяными баками. Стоило им с Алеком выпасть из воронки аппарации, их тут же утянули в укрытие. На том месте, где они только что стояло, промелькнуло не меньше пяти разноцветных вспышек. — А еще дольше можно было тянуть? — проорал Кинг ей на ухо, — Доедали, что ли? — Да! , — проорала она в ответ, — а ты мог позвать, когда все начиналось, а не когда вам жопа? Еще одна вспышка прилетела прямо над ними, с грохотом разнесла кусок стены. На них посыпалась серая пыль и каменная кладка. "…справедливо, честно, усердно и беспристрастно отстаивать основные права магов и оказывать равное уважение каждому волшебнику…" Справа Гавейн с Алеком колдовали какую-то мудреную сверкающую сеть в четыре руки. Сеть росла, расширялась, плыла над головами, потом выше и выше — над крышами, накрывала целый квартал. Кинг толкнул её, — «Прикрой их!», — выбежал сам в другую сторону, отвлекая внимание на себя. У нее в горле мечется стук сердца — она смотрит вправо, влево, и как всегда в поле, ее охватывает панический страх. К нему нельзя привыкнуть. Его нельзя приручить, выработать толерантность, как к Зелью сна без сновидений. Страх парализует, тело немеет — кажется, что в любую секунду, в каждый удар сердца, с любой стороны, её может ударить чьим-то «круциатусом», и она ничего не успеет сделать. Но руки работают быстро, даже когда в голове каша. Она строит щитовые чары в узком переулке, откуда к ним летят яркие вспышки: щит за щитом, щит за щитом. Заклинания попадают туда, где, не будь ее чар, стояли бы то Гавейн, то Долиш, и они благодаря ей продолжают стоять невредимые — но и щиты то расходятся паутиной трещин, то лопаются как мыльные пузыри. Она выходит из своего убежища, стоит прямо на линии огня: так удобнее, быстрее, и не приходится изгибать шею. За спиной Алек ворчит, неразборчиво ругается, низкий бас Долиша доносится справа и сзади. Тонкс вяжет новую сеть защитных чар. Кингсли где-то далеко сносит нападающих одного за другим. Сеть Алека замирает над кварталом тихо колышущейся зябью. На то, что она существует, указывает только едва заметное поблёскивание неба. Он подходит к Тонкс справа, становится рядом, поднимает палочку, говорит заклинание, и сеть прозрачной паутинкой падает на дома. Тут и там слышно отрывистые возгласы. Перестрелка затихает мгновенно — как будто опустили рубильник. Алек смотрит на нее резко, рвано, прикладывает «сонорус» к горлу и кричит (оглушительно кричит): — Кинг, Джон, девять минут! А потом, уже без соноруса, ей: — Пошли! Они бегут между домами и ловят дезориентированных, ослепленных, контуженых, палящих заклинаниями во все стороны, преступников, и сердце все еще бьется у нее в горле, но вместе с Алеком спокойнее, чем наедине. "…и что я сделаю все возможное, чтобы сохранить и защитить мир и предотвратить все преступления против волшебников и собственности…" Часа через четыре беготни она постепенно отпускает себя. Вечереет. Прохладный сквозняк приносит запахи сырой кирпичной кладки, мусора и грязного, немытого тела. У нее в волосах пыль и штукатурка, вся мантия засыпана трухой. Преступники, пятеро бородатых магов и одна полностью лысая волшебница с меткой Пожирателей, сидят на земле, связанные по рукам и ногам. Кинг из-за угла волочет по земле шестого — по земле тянется темно-мокрый след. Все сидят тихо, не разговаривают даже между собой, но когда шестой оказывается рядом, что-то происходит с женщиной — она пытается встать, бормочет невнятное. Тонкс просто случайно стоит рядом с ней. Поэтому видит. Гавейн с Долишем отошли покурить, Алек звонит кому-то по сквозному зеркалу, а Тонкс, — одна, — стоит возле пойманных, отчасти скучает, отчасти разглядывает их вблизи. Она проголодалась и устала, и все напряжение дня, все синяки, которые она не чувствовала, проявляются сейчас ноющей болью. То есть, она не специально рядом стоит. Просто некому больше. Просто так получается. Она видит. Она замечает и странные движения лысой женщины, и то, как дергается шестой мужик в крепкой хватке Кингсли, но секунды идут, а Тонкс не понимает, что с ними обоими не так, что неправильно — Кинг швыряет пленника в кучу связанных людей, отходит в сторону. Тонкс смотрит немного заторможенно, немного шатко — её отпускает адреналин, по телу разливается теплая эйфория. Преступники не представляют опасности, у них даже палочки забрали. Тонкс отчетливо видит, как женщина подползает к шестому, вынимает что-то у него из карманов. Она видит, что это два камня и два флакона, и флаконы матово светятся. Она видит, как женщина дергает руками, разбивает оба флакона на камни — зелья текут по ее рукам, кровь течет по ее рукам, магия течет по ее рукам. Тонкс все это видит, но все равно не успевает. Ее хватает только на то, чтобы наспех беззвучно собрать маленький щит, закрыть себя и команду от этой сумасшедшей. Её хватает подумать: «не задело бы Кинга», и оглянуться, и поймать взглядом его — он оборачивается и конечно сразу все понимает. Но он очень уж далеко. Камни, щедро политые красной и синей жижей, вспыхивают и горят. Во все стороны из них начинают разлетаться ярко-огненные метеоры вспышек, и куда попадают — там течет металл, плавится камень. И её щит, к её невероятной гордости, выдерживает. Ни один из осколков не пробивает его насквозь. Алек, Долиш, Гавейн и Кингсли невредимые стоят по ту сторону мерцающей занавеси, в которую ударяются огненные куски. Алек, Долиш, Гавейн и Кингсли смотрят, как два осколка рикошетят от стены и прожигают как её новенькую мантию, так и её саму. "…и пока я продолжаю занимать указанную должность, я буду, в меру своих навыков и знаний, добросовестно выполнять все связанные с ней обязанности в соответствии с законом."

* * *

В Мунго она просыпается чтобы поорать — больно так, что кажется, она умрет с большим счастьем, чем сделает еще вдох. Ниже груди — сплошное черное месиво обгоревшей кожи, его покрывают бинтами, но бинты набухают красным. В какой-то момент она выныривает из марева боли, когда ее целиком, голую, окунают в ванную. Вода красная, кровь красная, зелья, которые они вливают в воду, тоже красные, и зелья, которые ее заставляют проглотить, красные. Медиковедьмы говорят ей что-то про лечение и про заживление внутренних разрывов, но ей-то какая разница? Она орет во все горло, и вся ее боль, кровь и ожоги, превращаются в этот оглушительный крик. А когда крик заканчивается и она теряет сознание, ей снится, что он зовет её Дорой.

* * *

Недолго, конечно, снится: она просыпается, сквозь тонкие занавески бьет летнее солнце. Она чувствует себя на удивление хорошо, и когда медиковедьма заходит, морщится, поворачивая голову. — Не дергайся, — медиковедьма задергивает шторы, становится темнее, — тебе еще немного полежать и можно будет есть. А если начнется тошнота, придется опять поить сном-без-сновидений. Так что лучше не дергайся. Тонкс когда надо — послушная девочка. Она очень медленно и аккуратно возвращает голову в начальную позицию. Смотрит в потолок. — Кроветворным поили? — Поили. Как поняла? — Во рту как книззлы нагадили. — Это потому что кроветворное с восстанавливающим мешали. У тебя от боли и кровопотери одновременно сердце могло не выдержать. — Что было хоть? В ответ тишина, только шорох ткани. Медиковедьма подошла, села рядом. Красивая женщина в сорок-сорок пять лет, на маму похожа. — Разрывы и ожоги желудка, мочевого пузыря и матки. Множественные разрывы прямой кишки. Кишечник пострадал сильнее всего. Мы не сразу заметили, что сломаны две кости в руке и трещина ключицы. — Жуть, — отзывается она, не вполне в состоянии примерить на себя все травмы, — А это точно со мной было? Не помню ничего нормально. — Точно, — медиковедьма в лимонного цвета халате берет со стола стакан и подносит ей, — доктор не мог сразу залечить наружно, нужно было восстановить внутренние органы. Приходилось держать тебя в сознании и поить кровевосстанавливающим, чтобы выиграть немного времени. А это, ну… Понимаешь сама: как резать наживо. Лучше не помнить. — Ммм, — соглашается Тонкс, — это точно. Сколько я тут? — С двадцать первого. Сейчас суббота. Двадцать первое было солнечным понедельником. Мощно. Тонкс запивает холодной, вкусной водой гниющий вкус во рту. Поднять голову с подушки оказывается так сложно, что упав обратно, она еще несколько секунд не может отдышаться. — А сейчас-то что, — говорит, — чего ж плохо так? — Так восстанавливающее нельзя тебе больше. Ни много, ни мало, нисколько, иначе начнется интоксикация. С кроветворным то же самое. Надо, чтобы организм сам восстановился и сам восполнил силы. Недельки две полежишь и… — Какие недельки, — Тонкс возмущенно машет рукой, — мне в отдел надо. Там отчеты неписаные, бандиты неловленные и Кингсли злой. И увольняются все. Ну дайте мне рецептов, что пить, я дома полечусь! Где «дома», она почему-то не уточняет. К маме точно нет, волновать почем зря. В свою однушку, где ни мебели, ни отопления — перебор даже для уровня безрассудства Тонкс. А к Грюму не вариант, потому что она у него так и не спросила, можно ли. Все откладывала на потом. На завтра. — Переживет твой отдел, — безапелляционно отрезает медиковедьма, — до тебя как-то жил и сейчас поживет. А если этот мужлан, твой начальник, еще раз заявится сюда раскидываться угрозами и вращать глазами, я тебя выпишу непрофпригодной, поняла? Будешь наконец заниматься тем, чем тебе положено — мирной жизнью, семьей и детьми. А не с сумасшедшими стариками кишки по Лютному разбрасывать. Спи. Тонкс уже и пожалела, что её разозлила. Медиковедьма не дала ей и слова вставить, поджала губы, кинула невербальным диагностирующим заклинанием, махнула мантией и вылетела из палаты. Тонкс осталась одна, и пусть на неё действительно натекала сонливость, одна мысль все же не давала покоя. ….раскидываться угрозами и вращать глазами?

* * *

Кинг смотрит на нее исподлобья. В его взгляде — все заводные апельсины с апельсинового завода. Он недовольно подписывает ей разрешение на выход на работу и, ворча: «вылезают из больничной койки, когда лежать и лежать», отпускает с Мерлином. С Мерлином она доходит до входной двери. Аврорат без неё не развалился и не погребся под отчетами, Аврорат — вечная махина, смесь смертельной скуки и смертельной опасности, стоит памятником вечной борьбы. Не упадет. В коридоре снуют секретарши, хлопают двери, доносится чей-то ворчливый бас и запах плохо прожаренного кофе. Это так знакомо, так родственно, что она медлит, перед тем, как зайти. За дверью знакомые голоса и знакомый смех. За дверью — полузабытое чувство причастности к чему-то большому, красивому и сильному, к чувству товарищества. Тонкс прячет глубоко внутрь, запихивает робость, толкает створку, дверь раскрывается, смех затихает. На неё оборачивается полдюжины лиц, всех она знает, но все сейчас такие незнакомые. Она не понимает, что это: страх быть отвергнутой? Страх бесполезности? Страх, что за неделю в интенсивной терапии госпиталя святого Мунго её здесь не вспомнят по имени? Тишина замирает в воздухе. Ее можно резать ножом. На неё смотрят, как на дементора, как на призрак почившей бабушки, на чужака. Тонкс чувствует биение сердца в ушах. Ей хочется закрыть дверь и убежать. Потом тишина взрывается десятком радостных возгласов и на нее со всех сторон налетает толпа отдела быстрого реагирования Аврората Министерства Магии. Они хлопают её по плечу: «Наконец ожила!», кто-то обнимает, сгребая в охапку, пахнущий приторно и резко, кто-то просто смеется, — все смеются или все улыбаются, и особенно Алек, хотя он стоит как бы поодаль, у стенки. Он тоже улыбается, и холодное оцепенение отпускает её. Она хлопает по плечам в ответ: «Не избавитесь от меня так просто!», и подходит к нему. — Только не злись, — заявляет, до того, как он откроет рот, — я не специально. Просто расслабилась и не заметила. — Да чего злиться, это бессмысленно. Я ж и сам не усмотрел. Но я рад, что не пришлось на похороны идти, Тонкс, — Алек помятый, с недельной щетиной, проводит по волосам и неловко смотрит в сторону. — Пока тебя не было, и поговорить не с кем. — Кому ты это говоришь. В палате Мунго к третьим суткам в сознании начинаешь общаться с пауками. Они идут к её столу, он выделяется на фоне рабочего пространства горой хлама и бумаг. Там чего только нет: кроме тысячи и одной грязной кружки, хлебных крошек и совиных перьев — фолианты по Артефакторике, поэмы Китса, засохшая чернильница, свитки с портретами преступников, блокноты, маггловские ручки, ластик… Алек улыбается с легкой издевкой, подхватывает готовый упасть листок. — Мы ничего не трогали. За твой стол хотели посадить стажера, пока тебя нет, но Грюм запретил. Сказал: чтоб ни шагу к столу. — Грюм? — Ну да. А, ты же не знаешь… Он вернулся, как раз пока ты отлеживалась. Сначала они поорали друг на друга у Скримджера, потом погрызлись с Кингсли, потом добрался до нас. Стажеров распугал, коллегам напхал, и ушел. Годовая норма вредности у него, что ли? — Суточная. Чего возвращался, не знаешь? — Знаешь, — Алек выглядит не очень довольным. — Он вроде работать снова будет. По идее. Там какие-то внутренние разборки у главного с Дамблдором. По той логике, что Дамблдор поможет главному стать Министром магии, а главный посадит в свое кресло Гавейна. Ну, знаешь, тихого спокойного и неконфликтного Гавейна, который и мне слова поперек не скажет. — На себя не наговаривай, — поправила она. — Ты поняла, о чем я. Я не боец, а артефактолог, и не мне ему советы раздавать. А он молчит, не поспорит, даже если я неправ. Я потом уже понимаю, что неправ был. Какой с него главный? По сравнению с Руфусом Скримджером, старым волком, никто не хороший главный. Но Скримджер метит на высокое место, а Аврорату нельзя быть без руководителя, и вариантов у них не то, чтобы много. — До выборов министра магии еще год, — говорит Алек, — посмотрим. Может, Грюм будет начальником. — Так он на полную ставку пришел? И что там про мой стол сказал? — Да вроде. Сказал, чтоб не лезли, пока ты не вернешься. Он тут нечасто бывал, приходит-уходит. Вчера оккупировал стол в самом углу, вон. За твоим. Алек ушел за кофе: ей и себе, а она задумалась. Оккупированный Грюмом стол был самый обычный, ничем не выделяющийся, пустой, как могильная плита. На нем не стояла даже лампа, даже чернильница. Странным совпадением было то, что он вернулся в Аврорат именно когда она слегла. Странно и то, что, возможно, он приходил в Мунго, злил медиковедьм. Странно и обидно, что ни разу за всю неделю, которую она провела в сознании, не пришел навестить. Тонкс не была романтичной натурой. Ей хватило бы и сухой записки с совой: пары слов, а не заверений в том, что он скучает или еще чего. Просто записки, мол, «выздоравливай». Или: «вещи твои куда отправить?» Или: «жива?». А теперь он возвращается в Аврорат и запрещает отдавать её стол стажеру и забирает себе стол позади неё, но не сидит за ним. Теперь она не сможет прилетать к нему каминной связью по вечерам и рассказывать о том, что там было за день в отделе — он сам будет в отделе и сам будет все знать. Она думает, как бы забрать свои книги и печатную машинку, и любимую куртку с его чердака? Кроме этого всего надо бы просто поговорить с ним, сказать спасибо, все такое… Она думает: почему с людьми так сложно, почему нельзя все взять и упростить: взять и постучать к нему в дверь. Потом понимает, что можно, а усложняет все она сама. Стоит ли удивляться, что в конце рабочего дня она аппарирует к нему на порог? Он открывает дверь через долгие минуты, когда она уже собралась уходить. Смотрит так, как будто не ожидал увидеть. Она должна что-то сказать, чтобы развеять плотную неловкость, но её опережают: — Камин для кого придуман, Дора? — и даже это низкое ворчание звучит мягко, — или в Мунго не сказали, что тебя аппарация размазать может? Ей сказали. Она прослушала. — Я думала, Вы закрыли камин. Да и это как-то неудобно, меня ж неделю не было. — Спать на потолке неудобно, — досадливо говорит он, — одеяло падает. Проходи уже. И она заходит внутрь дома.