Тонкс

Будь проклят тот, кто ставит подставки для зонтов в узких коридорах со слабым мерцающим освещением и кривым паркетом. Лампа мигает, подставки покачиваются, Нимфадора Тонкс валится с ног с оглушительным громыханием. Грюм ржет. Стоит в дверях и ржет. – Да Вашу ж Мерлинову мать, – шипит она, волосы переливаются серым и коричневым, – книззлово дерьмо, когда это уже закончится?! Ну что Вы смеетесь? Но ее не хватает на серьезность: Грюм отворачивается, давит смех, но выдает себя дрожащими плечами и рукой, закрывающей рот. И она тоже смеется: садится на пол, с которого только встала, а на полу пыльно – пыль пачкает брюки, ладони, попадает в нос. Она смеется и чихает, и смеется, и чихает, и от этой картины только-только успокоившийся было Грюм смеется опять. Он пытается ее поднять, плохо балансирует на живой ноге, задевает металлической стену коридора и шкаф, едва не падает сам. На кухню они вваливаются, рыдая от смеха. В ней пузырятся капельки дурного веселья, как Огденское, и он неожиданно держит ее за плечо (тяжелая лапища, как бы не подломились колени), вместо того, чтобы отпустить и отойти, как обычно, за тот край стола. – Вот не хватало мне твоей неуклюжести, – он валится на колченогий стул, вытягивает ногу-протез в длину, – а то одному тут тихо, как в склепе. – Это что, признание, что Вы скучали? – она падает рядом, берет пустую грязную кружку со стола, вертит в руках. – Делать мне нехер больше, – ворчит он, – скучать еще за всякими бездельницами. Ворчит миролюбиво, она распознает со щемящей нежностью. – Чай будете? – Завари. Только кружки грязные все, и из еды ничерта. – Когда это Вас беспокоило. – Ну вот как кое-кто свалился в Мунго на неделю, так и забеспокоило. Как живот-то? Она обошла его, отлевитировала в раковину все грязные тарелки и кружки, поставила заклинание мытья и налила полный чайник воды. На кухне у Грюма маггловское причудливо смешивалось с магическим: не от большой любви к немагам, а от нехватки денег на нормальное магическое жилье. Тонкс зажгла газовую плиту и поставила чайник на огонь. – Медиковедьма жаловалась, что кто-то из авроров приходил в Мунго, пока я спала. Нарушал дисциплину.. Не знаете, кто? – Только не нуди, – отмахивается он, – за своими лекарствами зашел, мимо палаты проходил, а они подняли панику. Ну зажило ведь у тебя все, а? Если уже выписали. – Зажило, – она складывает вымытые тарелки на сушилку, – мама даже не заметила, что меня неделю не было. Но это потому что я и так к ней редко заглядываю. Надо бы написать, что ли, или съездить к ним. Мама с отцом переехали на север, когда она выпустилась из школы. Они жили далеко, на портключи её жалованья не хватало, а аппарировать так далеко Тонкс не решалась. – То есть в отпуск отправишься, получается. Возьми по здоровью, я скажу тебя отпустить. В отдел-то уже заглянула? – Заглянула, – она усмехается через плечо, в две чистые кружки насыпает по чуть-чуть чайных листьев, – видела Ваш стол: перекати-поле. Не сидится в отставке? – Сама ты в отставке, – он хмурится, – а я был в командировке, потом в Академии, потом у Альбуса. Ну то есть, должен был быть у Альбуса, а получилось как получилось. Все чертов Крауч, чтоб его в Азкабане дементоры драли… Она ставит две кружки на стол, пар вьется туманными спиралями. Она вспоминает, что так же они сидели месяц назад, когда она только-только к нему приходила. и весь его чердак еще не был забит её вещами. Кстати о вещах. Ну правда, сколько можно откладывать? – Мне это… – она пялится в чай, волосы цветут синим и малиновым, – вещи там на чердаке валяются и еще где-то.. Везде валяются. Заберу? А то загостилась. – Что? А, да забирай, – Грюм тоже берет чашку, отпивает, досадливо морщится: горячо, – вернешься от родителей, чердак свободен. Или гостиную отдам, если тебе камин нравится. Тонкс молчит. Паззл неровный, рваный, в картинку не складывается. Так забирать вещи или оставаться? С намеками у нее плохо, надо говорить прямо и как есть, но именно сейчас почему-то не получается, горячеют щеки. – Потом съезжу, – наконец, говорит, – я просто у Вас живу, как будто своего дома нет. Кошку Вашу пугаю, она ни разу не вышла. – Ну и живи, – Грюм смотрит непонимающе, – мне вон помирать скоро, я тебе дом оставлю, хочешь? Детей нет, он так и уйдет Министерству, а тут книги полезные есть, и вообще.. – Не надо, - прерывает она, – помирать не надо, и книги мне не надо, и дом. Без Вас, в смысле. И это звучит так глупо, что она, подорвавшись, лезет в подвесной кухонный ящик, роется там не меньше пяти минут, и только потом возвращается за стол с пачкой печенья, которое якобы искала. Они пьют чай в тишине с послевкусием сухой шоколадной выпечки и ее неловкого признания. C Грюмом всегда так: неровно, рвано, угловато, диалоги вяжутся только когда они оба пьяные. Тонкс допивает чай, остатки на дне горчат. – Мне пока пить нельзя, – она говорит, – но я схожу за продуктами и джином. Вам что? – Если выбор еда или джин, то джин, – кивает он ничтоже сумняшеся, – а так, купи мяса. Я пожарю. Тонкс издает сдавленное восклицательное “о!”. Неловкость тает, как утренняя изморозь под первыми лучами. – Можно было и раньше сказать, что готовите, я бы не мучалась. А то повар с меня тот еще. – Тебе скажи, – он тоже допил чай и смотрит на нее, вставшую из-за стола, снизу вверх, – на шею сядешь и ноги спустишь. Иди давай пока не стемнело, а то в этом районе по ночам только и делать, что по улицам шастать. Мгм, – она отправляет обе кружки в раковину. Действительно, за окнами сумерки, и в этих сумерках на кухне полумрак. Тонкс включает свет, – электрическую лампу под потолком, и в ярких её лучах кухня выглядит запущенной. – Уберете тут? – она шарит под раковиной, находит моющее средство с явными следами нетронутости, – а то скоро мыши заведутся, и я тут есть не буду. Вот моющее, вот грязюка: работы на двадцать минут, не успеете оглянуться, я вернусь. – Я тебе что, уборщица? – но вопреки своим словам грузно встает из-за стола. Она представляет, как он будет стирать пыль: с его-то ногой!, и прыскает от смеха. Грюм только грозно (очень грозно) бросает на нее взгляд исподлобья и хромает к раковине и пока она надевает пальто и ботинки в прихожей, он шумит там оставшимися двумя кружками. Тонкс улыбается. Это выходит странно: ей казалось, он неохотно пускает её в свою обитель, а выяснилось – не хочет отпускать. А ей много надо, чтобы обнаглеть? Ей двадцать три, самый что ни есть дуростный возраст, как мама говорит… Тонкс аппарирует в маггловский квартал и в первом попавшемся супермаркете нагребает полную корзину еды. “На кухне Грюм уберет, а у меня завтра выходной, приведу гостиную в порядок… Раз в жизни. Потом все равно весь месяц дежурств, теперь и он в Аврорате, засрем дом на раз плюнуть. Потом засохшие пятна от огневиски оттирать от ковра… Ковер можно и выкинуть, купить нормальный. И перестать за квартиру платить, все равно я там уже месяц не жила. Телятину или свинину? Свинину, наверное.” Она берет пару упаковок мяса и колеблется у стойки с овощами. Здравый смысл побеждает и в корзину отправляется брокколи. “Я точно видела у него духовку. Не факт, что рабочую, но видела же… Починю. Волшебница я или не волшебница!” От воодушевления у нее светлеют волосы, магглы справа и слева очень странно косятся. Весь ее вид: от тяжелых ботинок до длинной мантии, все черное и металлическое, глаза подведены черным карандашом, – наверняка вызывает у них мало восторга, но меняющие цвет волосы это слишком. Она наспех набирает шоколадок и торопится на кассу. Там куча народу в очереди. Когда дело доходит до нее, кассир просчитывает продукты, говорит ей сумму. Вывалив из карманов монеты, Тонкс отделяет маггловские от галлеонов и пытается посчитать так, чтобы не было сдачи. Кассир неодобрительно цокает и вполголоса говорит другому кассиру: – Опять эти фрики. Иностранцы, чтоб их… Повалили сюда, как будто им намазано. Вон, свои копейки от наших не отличает. Эй, девушка! Он точно обращается к ней. Тонкс недовольно вскидывает голову. Обычно у нее все в порядке в магазинах, но сегодня и день такой, и усталость дает знать, и живот еще ноет тупой заживающей болью. Она слишком рассеянная, роняет монеты, те звенят, катятся по кафельному полу сверкающими колесами. – На, – она сует кассиру правильные деньги с переплатой, – спасибо. Сдачу оставь себе, мудак. Что он отвечает, она не слушает (не слышит): сгребает все в пакет, уносится прочь. Снаружи холодный сырой ночной воздух остужает покрасневшее лицо, треплет волосы. Остужает торопливый стук сердца под ребрами. Иногда у нее случаются такие моменты: она замирает и смотрит на себя как бы со стороны, издалека, холодным и беспристрастным взором зрителя. Так вышло сейчас. Кто я? Что я делаю? Куда иду? Тонкс стояла на выходе из супермаркета и провожала взглядом проходящих, пробегающих, проезжающих на велосипедах магглов. Ей двадцать три, она занимается ловлей мелких мошенников и контрабандистов запрещенных магических ингредиентов, на животе повязка на подживающем шраме, ходят слухи, что Волдеморт вернулся. Она купила полный пакет еды и литр джина, и собирается вернуться в дом к мужчине без глаза и ноги вдвое её старше. Облеченная в слова, реальность становится резкой и болезненной, как осколки чего-то ранее хрупкого, а теперь разбитого. Но ей же хорошо. Ей хорошо? Это жизнь, о которой она мечтала в юности. Ловить преступников, очищать мир от зла, защищать слабых. А что в комплекте идет пыльная лаборатория Аластора “Грозного Глаза” Грюма, так у всякой монеты есть обратная сторона. Ему просто одному скучно, а ей у него есть чему учиться. Вот такое взаимовыгодное сотрудничество. И куда девалось её школьное смущение при виде крепких мускулистых парней-шестикурсников? Рдеющие щеки, страсть к юбкам с оборочкой? Вечное стеснение на Святочном балу, когда не пригласил тот, по которому сохла добрая половина факультета? Стоит посреди улицы, ботинки и брюки, короткие волосы мерцают черными всполохами. Живет в доме у человека, который в отцы ей годится. Выросла, но вместе с этим потеряла что-то, и уже не наверстать упущенное, не найти. Глупости это все было. Дурная меланхолия. Тонкс тряхнула волосами, огляделась вокруг, как впервые, и быстро прошла вдоль тротуара, приметила темный переулок. Там не было ни души, и свернув за угол, она шагнула в тень чтобы через мгновение с хлопком исчезнуть. Никто из проходящих, пробегающих, проезжающих на велосипедах магглов даже не обернулся.