Прекрасный принц

      Чуе было плохо. Хотя это еще мягко сказано. Он слишком резко отгородился от всех друзей, включая Сумико, с которой они так и не поговорили о произошедшем на тусовке. Но не то чтобы девушка сама пыталась начать диалог. Ее логика была таковой: захочет — поговорим. Она прекрасно видела состояние друга, потому и не доставала его. Накахара раньше всех появлялся на парах, во время окон сидел в неизвестном для друзей месте, а после учебы сразу скрывался у себя в комнате, бросая друзьям лживое «все в порядке».       Ему было не по себе из-за того, что они, не знавшие, что он совершил, относятся к нему по-прежнему с добротой. Даже Коля. Он не обвинил его в измене, а попросил разобраться в своих чувствах. И этим Чуя и занимался последние пару недель. Как оказалось, их с Осаму «перерыв» означал именно отдых от общения. Дазай не писал первым, Накахара не думал, что вообще сможет отправить ему какой-то мем, не говоря уже о полноценном сообщении. Да, он чувствовал себя виноватым. Это первое, что он почувствовал, когда понял, что сделал. Потом появилось отвращение к самому себе, презрение, съедавшее его нормальную, в кои-то веки, самооценку. Конечно, ахуенно, он уже второй раз изменяет своему парню. Сначала с Ширасэ… Стоп, нет, с Ширасэ Дазаю он не изменял, это было изнасилование. Прошлые мысли вновь начали посещать разъебанный мозг.       Накахара пытался понять свои чувства. Нет, ну правда, не просто же из-за алкоголя он переспал с Сумико. К ней его тянуло. Но у него никогда не было чувств к девушкам. Значит ли это, что он не гей, а би? Или мозг, скучающий по Осаму, нашел ему замену в лице похожей на него… Нет. Они были абсолютно не похожи, начиная с внешности, заканчивая характером. Блондинка — шатен. Серые глаза — карие. Сумико чаще всего молчала, а если и говорила, то, почти не насыщая свои слова эмоциями. Она никогда не говорила ему чего-то неприятного, она не срывалась на нем, когда ей было плохо или больно. Она всегда поддерживала, слушала и слышала. Осаму же любил язвить по поводу и без. Молчал, только если ему было совсем хреново. Носил маски на автомате, дразнил его, хоть и не со зла. Да, он тоже был всегда рядом, поддерживал, всегда понимал. Но в моменты, когда он предавался внутренним размышлениям, философским вопросам, вмиг становился каким-то далеким, более возвышенным. А потом возвращался на землю и становился самым родным. Гребаные качели.       Чуя понял, что так он точно ничего не поймет, потому поставил перед собой новый вопрос. Понравился ли ему секс с Сумико? Было довольно сложно вспомнить ту ночь, так как он был пьян и это было две недели назад, но да. Ему понравилось ее мягкое податливое тело, ее глаза, покрытые пленкой похоти, ее стоны, то, как она цеплялась за его плечи. Было хорошо, это Накахара мог сказать с точностью. Значит, он уже точно не гей? Видимо, так. Почему-то это оказалось принять проще, чем думалось.       Но что ему делать с Осаму и Сумико? Насчет первого он мог легко сказать, что любит его. Насчет подруги пока не знал. Но разве можно любить двоих? Вспоминаются слова Гоголя, мол ты бы не полюбил второго, если бы любил первого. Но он ведь не хочет терять Осаму. Почему он понял это только после того, как изменил?       Чуя знал, что все равно расскажет ему об этом. Просто не сможет смотреть в его глаза, говорить слова любви, зная, что совершил. И он знал, что, если Осаму решит бросить его после этого, Накахара не будет его останавливать, пытаться все изменить. Дазай просто не заслуживает такого отношения к себе. И дело даже не в том, что его жизнь мало кто мог назвать счастливой. Он всегда делал все ради рыжеволосого, жертвовал собой лишь бы помочь ему. И чем Чуя ему отплатил? Он только и делает, что причиняет ему боль. Раз за разом. И пускай это уже не отражается на чужой коже в виде белых шрамов, он был уверен, что его сердце испещрено алыми лозами.

***

      Достоевский не полетел в Токио только потому что ему не позволили. Нет, конечно, ему в большей степени было плевать на желания возлюбленного, но не в этот момент. Переборов злость, он доверился Николаю, чтобы тот сам разобрался с Накахарой. Только вот Федор не мог ничего не делать, поэтому взял на себя обязанность навестить лучшего друга в его обители.       Он не был удивлен, увидев его с бутылкой виски в кровати. Судя по множеству пустых бутылок рядом, тот решил уйти в запой. Опять же, Федор не удивился, но забеспокоился. — Ты бы хоть дверь закрывал, — первое, что он сказал, когда на него обратился уставший, слегка пьяный взгляд коньячных глаз. — Я проебал ключи, — Осаму чуть приподнялся, принимая полусидячее положение, чтобы освободить место. Он, не спрашивая, налил виски в бокал и передал гостю, сам же остался в руках с бутылкой. — Коля зря волнуется, я в порядке. — Я не могу навестить друга по своему желанию? — Достоевский скептично поднял одну бровь и все же глотнул спиртного. Дазай резко усмехнулся: — Ты сильно беспокоишься, раз назвал меня другом. Повторяю, я в порядке. — Ты слишком хуево притворяешься, что все в норме, — хмыкнул русский. — Как я понимаю, на работу ты не ходишь. — А вдруг меня ограбят? — напускное волнение. — И поэтому лучше ты будешь лежать дома, чтобы грабители тебя убили, — яд все равно просочился. — Призрак, ты похож на человека меньше прежнего. — Твоя реплика весьма иронична, — смешок, делает из бутылки несколько больших глотков и не морщится. — У тебя есть сигареты? — шатен заговорил только после того, как закурил любезно «предложенную» смерть. — Не знаю, что делать с Чуей. Он изменился, отдалился. Я решил взять для нас перерыв, чтобы понять, что делать. Он не пишет — я не пишу, — сильная затяжка должна была прерваться громким кашлем, но его не было. — Я видел фотографии в инсте его друзей. Он там такой счастливый. И без кольца. Не носит его уже месяц. Федор почувствовал новый приступ злости по отношению к рыжему коротышке, до жути хотелось убить его, но он понимал, что это никому не поможет, сделает лишь хуже. — Если тебе так больно, то почему ты продолжаешь бороться за него? Если видишь, что ему глубоко поебать, — на этот раз от собственной прямолинейности стало больно ему самому. Осаму невесело рассмеялся: — Мне больно, но я люблю его. Не могу перестать любить его. Да и не хочу. Что у меня останется без него? Да, у меня есть друзья, — еще пара глотков виски обжигает глотку. — Ты, Коля, Одасаку, даже Ацуши. Но вы будете лишь держать меня на плаву, чтобы я не сдох. Без него я просто не хочу жить. Ты должен меня понять. Достоевский понимал. И от этого ему было только хуже. — Он мне кстати изменил недавно, — усмешка была слишком болезненной. Русский выглядел удивленным. — С Сумико. Мне написал один из его друзей, Дэйчи. И знаешь, что? Я все равно его люблю. — Это уже не любовь, а зависимость, — подметил брюнет. — Без этой зависимости я сдохну. Теперь я начал понимать наркоманов. Тех, кто умолял меня на коленях дать еще одну дозу в долг. Я не собираюсь унижаться перед Чуей, это не понравится нам обоим, да и мне не нужна его жалость. Думаю, если он предложит расстаться, я соглашусь. Если он будет счастлив с кем-то другим, я буду счастлив за него. — Будешь улыбаться и подыхать внутри? — Я в этом хорош, — Дазай слабо улыбнулся. — Я не хочу умирать, но не думаю, что у меня останутся силы жить. Вы будете слишком далеко, чтобы следить за мной каждый день. — Мы можем переехать сюда на какое-то время. Денег у нас хватает. — Я не хочу портить вам жизнь, Демон. Не хочу быть обузой, гребаным инвалидом. Не хочу видеть жалость в глазах Коли. — Ты знаешь, что он не станет тебя жалеть, — пришлось сделать еще пару глотков, ком в горле мешал говорить. — Он беспокоится. Сильно беспокоится. — Ты так забавно говоришь о себе в третьем лице, — Осаму усмехнулся и взглянул на лучшего друга так, что у того перехватило дыхание. Улыбка совершенно не сочеталась с болью в карих глазах, в которых скапливалась влага. Тому было уже плевать, что он может заплакать при ком-то. Достоевскому хотелось убежать. — Возвращайся домой. Может, все еще будет хорошо. Глупо думать о том, что еще не произошло.

***

      Федор вернулся в квартиру в ужаснейшем настроении. Он не привык переживать за кого-то настолько сильно, что самому становилось больно. Теперь он чуть больше понимал возлюбленного, который переживал страдания близких, как свои собственные. — Как Осаму? — Николай внимательно посмотрел на парня, считывая малейшие эмоции на бесстрастном лице. — В порядке. Он не хотел делать ему еще больнее, не хотел, чтобы кому-то еще было больно. Достоевский просто не мог сказать правды. Гоголь не стал продолжать эту тему, веря, что если бы что-то случилось, то возлюбленный бы ему рассказал. И он никак не прокомментировал бутылку водки в чужих руках.

***

— Чуя, мы должны поговорить! — Канэко остановил друга, схватив за руку, тем самым запрещая сбегать, как три недели до этого. — Ты не в порядке. И я знаю причину. Я лишь хочу тебе помочь. Рыжеволосый взглянул на него с недоверием. Тот не мог знать причину его переживаний, значит, не мог помочь. Никто не мог помочь. Это его проблемы — он и сам может разобраться. — Я знаю о тебе и Сумико, — Дэйчи поспешил продолжить, когда увидел страх в голубых глазах. — Искал тебя ночью, зашел в ту комнату и увидел вас. Я просто хочу с тобой поговорить, пока ты не загнался окончательно. Они решили, что общажная комната — лучший вариант. — Будешь вино? — Накахара открыл небольшой холодильник, в котором по идее должна хранится еда, а не часть алкогольного отдела. Он решил ответить на недоуменный взгляд. — Когда не получается полностью погрузиться в учебу, спорт или что-то подобное, приходится обращаться к старому проверенному способу. Так, будешь? — рыжеволосый уже наполнил себе бокал. — Нет, спасибо, — друг присел на кровать. — Ты первым начнешь? Я хочу знать, с чем предстоит работа. Чуя усмехнулся и присел на стул напротив него: — Не говори, как психолог. Что ты думаешь о моем сексе с Сумико? Ты знаешь меня достаточно долго. Дэйчи скрестил руки в замок и задумался на пару минут, он был абсолютно спокоен, когда начал говорить: — Думаю, дело точно не в алкоголе. Ты, как я помню, всю жизнь позиционировал себя, как гея, поэтому на пьяную голову ты мог бы легко переспать с каким-нибудь парнем, особенно учитывая то, что половина твоей группы мечтает оказаться с тобой в постели. И то, что вы давно не виделись с Осаму тоже имеет свой вес. Ты стал отдаляться от него, даже от нас. Стал много времени проводить с Сумико. Но я думал, что у вас чисто дружеские отношения. Ты рассказывал, что в Фукуоке у тебя была подруга — Элис, с которой вы тоже частенько зависали вместе. Я думал в этот раз также. Ни разу не замечал, чтобы вы проявляли друг к другу какой-то романтический или сексуальный интерес. Но у вас глубокая эмоциональная связь. Думаю, в какой-то мере из-за того, что ты отдалился от Осаму и нашел в лице Сумико то самое понимание, произошел какой-то импульс в мозг и все получилось так. Накахара долго обдумывал все сказанное, понимая, что так глубоко он бы не смог заглянуть. Пожалуй, даже хорошо, что они сейчас разговаривают. — У нас с ‘Саму довольно сложные взаимоотношения в последнее время. Точнее были, мы уже в трехнедельном перерыве, даже не переписываемся. Просто в нем есть какие-то особенности, которые раньше я любил или просто принимал, а сейчас они начали раздражать. Не знаю, почему так. — Это похоже на бытовуху, — пожал плечами студент. — Знаешь, когда ты уже довольно долго живешь с одним человеком, видишься с ним каждую минуту, замечаешь привычки, о которых и не догадывался, это начинает раздражать. Но все решает секс. Обычное снятие напряжения. В основном именно зрелые или пожилые пары ссорятся чаще, так как их сексуальная жизнь становится до боли скудной. То, что раньше тебе нравилось или даже не очень, было подпитано сексом, а сейчас, когда вы уже столько времени далеко друг от друга — напряжение стало ужасным. Рыжеволосый посмотрел на друга с вопросом: — Ты уверен, что учишься на правильном факультете? Дэйчи тихо рассмеялся: — У меня родители психологи. Я всегда рос в этой среде. Но не отходи от темы, сейчас говоришь ты. Скажи, что ты чувствуешь к Осаму. Когда он рядом, когда вы далеко. Раньше и сейчас. Чуя глотнул красного вина и ненадолго «застрял» взглядом в алой жидкости, стекающей по чистому стеклу. — Сначала, когда мы только познакомились, он меня жутко бесил. Своим поведением, подъебами, тем, что оказался умнее меня, хотя это была больше моя проблема. Постоянно хотелось набить ему морду. Мне казалось, он один из тех, кто имеет все, что хочет. Которому плевать на всех, кроме него самого. А потом я случайно увидел его с младшим братом. Он резко стал таким другим… И я увидел их дом. Маленький, старый. Познакомился с его матерью. Прекрасная была женщина. Я постепенно начал узнавать, сколько дерьма он пережил, сколько они все пережили дерьма из-за его отца, настоящего монстра. Я начал понимать, почему Осаму ведет себя так в обществе. Но он все чаще начинал быть другим наедине со мной, какой-то признак доверия. Я тогда пообещал ему, что не уйду, узнав о его прошлом, узнав о всех гранях его личности. И я не ушел. Я начинал любить его все сильнее. И да, секс был неотъемлемой частью наших отношений, но я всегда понимал, что это лишь приятный бонус к нашим взаимоотношениям, — бокал наполнился вновь, а глаза, до этого сверкавшие какой-то приятной ностальгией, затянуло туманом. — А потом я переехал в Токио, завел здесь друзей. Я писал ему чуть ли не каждый час, звонил постоянно, но не потому что считал себя обязанным, а потому что правда скучал, хотел делиться каждым моментом своей жизни. У меня было ощущение, что после пар я вернусь домой, к нему. И когда я возвращался в комнату мне было больно. Спустя время пропали частые звонки, сообщения, пожелания сладких снов, но я принял это как данность. Стал больше утопать в студенческой жизни, в учебе, в друзьях. И такое чувство, что со временем он как будто стал мне ненужным. — Ты любишь его? — Да. Люблю. Разве не любя, я бы чувствовал такую вину за измену? — рыжеволосый нахмурился. — Ты можешь чувствовать вину просто за то, что предал свои убеждения, сделал кому-то больно. Это не значит, что ты любишь. Чуя выглядел потерянным: — Но я должен его любить. Я хочу его любить. — Почему? — вопрос в лоб. Накахара выглядел совсем странно. Словно думал, копался в своих мыслях, но при этом отрицал каждую. — Потому что я пообещал никогда не уходить, — тихо прошептал он. — Обещание и любовь — это разные вещи. — Но обещание важнее, разве нет? — Если идет тебе в упадок, то нет. — И что ты предлагаешь мне делать? — он постарался проглотить ком в горле, запить вином, но не помогало. Ничего уже не помогало. — Тебе определенно стоит еще подумать об этом. Но, думаю, ты и так знаешь, что делать. Не говорю, что тебе нужно сразу начинать отношения с Сумико, но ты должен понять, кто ты, без этого обещания.

***

      Прошла еще одна нелегкая неделя. Осаму все-таки вернулся на работу с подачи друзей, начал выглядеть более живым, хотя, может, это лишь очередная маска, чтобы прекратить вызывать беспокойство. Ода продолжал стабильно приходить к нему на недолгие разговоры, на этот раз как друг, желающий поддержать близкого человека. Чуя еще пару раз разговаривал с Дэйчи на тему всего произошедшего, он больше не бежал от своих мыслей и друзей, прекрасно видевших его состояние. Он продолжал писать Коле о своих мыслях, а Достоевский все также навещал лучшего друга, после чего возвращался абсолютно безэмоциональным, стараясь не замечать сильную боль в собственном сердце. Он все также продолжал скрывать состояние Дазая от возлюбленного, в какой-то степени боясь, что тот доложит все Накахаре, и тот решит остаться из жалости. Осаму это точно не нужно. — Как думаешь, мы окажемся когда-нибудь в такой же ситуации, как у них? — в один из вечеров спросил Гоголь. — Я не провидец, — Федор пожал плечами. — Но я бы и не хотел им быть. Что бы я делал, узнав, что где-то в будущем нас ждет такое? Я этого не хочу. — Ты всегда хотел знать все. — Но не это. Каждый день жить с осознанием, что потом будет настолько больно… — А тебе будет больно? Достоевский посмотрел на него, как на идиота: — Ты издеваешься? — воспоминания о словах Осаму, его взгляд и состояние сильно повлияли на психику, поэтому первый раз в жизни русский решил сказать то, что всегда было в его мыслях. — Коль, может, я никогда этого не говорил и не особо показывал, но ты важен для меня. То, что я называю тебя «моя душа», не просто так. Я не знаю, чтобы я делал без тебя. Я даже представлять этого не хочу. Гоголь улыбнулся уголками губ, попробовал сморгнуть непрошеные слезы и уперся лбом в чужое плечо: — Я люблю тебя, Федь. Достоевский вздохнул, зарылся носом в пшеничные пряди и притянул возлюбленного ближе, наслаждаясь этим теплом, расползающимся в груди. Они сидели молча еще несколько минут прежде чем раздался звук пришедшего на телефон уведомления. Николай быстро прочитал сообщение от друга, а после растерянно взглянул на Федора: — Чуя решил расстаться с Осаму. Николай внимательно вглядывался в некогда прекрасные фиалковые глаза возлюбленного, со страхом отмечая, что радужка начала значительно темнеть. Он не знал, что от него ожидать, но почему-то был уверен, что ему больно не сделают. — Федь… — Нет, — резко прервал его брюнет, отвечая на прошлую фразу. — Он, блять, не может с ним так поступить. Не в этой жизни, — русский не повышал голоса, что было в разы страшнее. Николай не понаслышке знал эти металлические нотки в голосе, как у Осаму. — Он взял на себя ответственность, он обещал не уходить. Я знал, что ему нельзя доверять, — Достоевский рывком поднялся с дивана и подошел к стене, стараясь дышать. — Это ебнутое маленькое существо портит жизнь всем нам… — ярость заполняла пространство, делая воздух разряженным. Гоголь решил, что приближаться сейчас небезопасно, потому решил продолжить диалог: — Федь, в жизни случается разное. Чувства могут пройти, ты же сам это знаешь. Чуя просто устал причинять Осаму боль, поэтому… — А своим решением он сделает ему одолжение?! — взревел программист. — Ты его не видел! Ты не видел, что он, сука, умирает каждую секунду на моих глазах! — Николай вздрогнул то ли от слов, то ли от криков. — Он не захочет жить без мелкого… И это его слова, Коль, — резкая усмешка разрезала тонкие губы. — Я никогда не думал, что буду так за кого-то волноваться. Знаешь, похожие чувства я испытывал, когда тебя… — Федор осекся, в его глазах вновь вина. — Я не хочу его терять. Николай улучил момент, чтобы подойти ближе и аккуратно прикоснуться пальцами к колючей щеке: — Я знаю. Я знаю, насколько он дорог тебе. Но мы ничего не сможем с этим сделать. Это жизнь. Все, что мы можем — это быть рядом с Осаму, помочь ему найти новый смысл жить. — У него уже ничего не осталось… — прошептал Достоевский, без сил облокотившись о стену. Его взгляд был направлен в пустоту. — Он лишился всего. Власти, семьи, самого себя. А скоро и Накахары. Разве мы можем что-то с этим сделать? Гоголь поджал губы: он осознавал, что советы, даваемые самим Федором другим, сейчас не помогут. Говорить всегда легче, чем самому принять жестокую правду. — Мы можем быть рядом столько, сколько будет нужно, — уверенно ответил Николай, понимая, что возлюбленному нужна хоть чья-то уверенность в будущем. — Не знаю, будет ли все хорошо. Но это все, что мы можем. — Но я так не хочу… — русский посмотрел на него совсем отчаянным взглядом, заставляя сердце блондина обливаться кровью. — Я знаю, любовь моя, — прошептал Коля прежде чем притянуть его к себе в крепких объятиях. Он знал, что ему сейчас нужно ответить Чуе. Нужно поговорить с ним, обсудить его решение, потому что они друзья. Но когда Федор в таком состоянии — все, что дорого, резко становилось неважным. И если Накахара значил для Осаму то же самое, то ему даже не хотелось представлять, насколько тому больно сейчас и будет потом. — Насколько ему хуево? — все же решился на вопрос. — Хуже, чем после смерти Кью. — Блять, — Гоголь жмурится, кусает губы. — Мы что-нибудь придумаем, обещаю. Он не умрет. — Не давай мне надежду, — Федор крепче прижимает к себе возлюбленного, вдыхая запах цитруса и крепкого табака, словно он мог выбить из головы все ненужные мысли. Но это не сказка. Чуда не случилось.

***

      Накахара думал о своем решении достаточно долго, чтобы быть в нем уверенным. Да, ему было больно. Он все еще не понимал, любит ли он Осаму или это простая привычка, но одно оставалось неизменным — он причиняет ему боль. Последнее, чего Чуя хотел, это делать кому-то больно, особенно дорогому человеку. А Дазай именно таким и был.       Рыжеволосый задумался, что было бы, если бы новый одноклассник не появился в его жизни. Скорее всего, он бы так и не рассказал родителям о своей ориентации, сейчас учился бы на инженерном, думая лишь о том, что так нужно. Он бы ненавидел себя и свою жизнь. Осаму же показал ему каково это быть счастливым, каково это любить себя, кого-то и получать любовь в ответ. С его появлением жизнь стала ярче. Да, бывали и плохие моменты, но у кого в жизни их не бывает? Вся жизнь — это череда черных и белых полос, с которыми нужно справляться. Препятствия будут всегда, вопрос лишь в том, сможешь ли ты их пережить.       Дазай часто говорил такие вещи, что заставляли задуматься. Многие из них Чуя не понимал, с некоторыми соглашался, другие же брал на заметку. Он научился рисковать, если риск того стоил. Он научился контролировать себя и свои эмоции, при этом не теряя самого себя. Осаму был его наставником, был самым близким другом, был его первой настоящей любовью. И, возможно, Накахара признавал, что его решение было ошибкой. Но как это узнать, если он не совершит задуманного? Может, все будет хорошо, а, может, он пожалеет. Он лишь надеялся, что сможет справиться с последствиями. Дазай его этому и учил. — Привет, — уголки губ приподнялись, когда он увидел в экране телефона шатена и Принцессу, устроившуюся на груди у хозяина. Чуя сразу заметил захмелевшие глаза, осунувшееся лицо. На секунду проскочила мысль, что его решение — ошибка, но студент откинул ее. Он должен был это сделать. — Как ты? — Ты сам все видишь, — Осаму пожал плечами. Он давно перестал врать рыжеволосому, что все в порядке. Тот всегда видел его сквозь все маски, а сейчас даже не было сил надевать их. — Я рад, что ты позвонил, — несмотря на это, в карих глазах была бесконечная скорбь, словно он уже знал, к чему приведет диалог. — Я скучал. Накахара кивнул: он тоже скучал. Скучал по-прежнему себе, по их отношениям, задушевным разговорам, пылким поцелуям и крепким объятиям. Но его научили не цепляться за прошлое. — Я… — слова давались тяжелее, чем он думал. Благо, бокал вина был рядом. — ‘Саму, я должен кое-что сказать тебе. — Ты всегда можешь мне все рассказать. Это никогда не менялось, — Чуя увидел, что тот хотел добавить такое нежное «малыш» в конце, но осекся. — Я изменил тебе, — пришлось собрать все силы, чтобы не опустить взгляд на собственные трясущиеся руки. Такое чувство, что сейчас он рушил всю свою жизнь. — С Сумико. Я не знаю почему. В карих глазах ни капли удивления, лишь печаль: — Если хочешь — я могу помочь определить причину. Но мы долго не виделись, у тебя с ней есть эмоциональный контакт, так что все логично. — Нет, — резко отрезал Чуя. — Хватит, Осаму. Ты оправдываешь каждый мой поступок, ты помогаешь решить каждую мою проблему. Я уже устал от этого, — агрессии как таковой не было, просто мысли, которые стоило бы сказать раньше. — Я не оправдываю, я понимаю и прощаю. Это не одно и то же. — ‘Саму, измену нельзя прощать несмотря ни на что! — голос все же сорвался на крик, но это звучало больше жалко, нежели агрессивно. — Я не могу позволить тебе делать это. — Тогда говори уже, что решил, — звучало бы грубо, если бы на это были силы. — Я хочу расстаться, — быстро произнес Накахара, чтобы не успеть передумать. Дазай как-то грустно усмехнулся, посмотрел на него в последний раз своими до невозможности грустными глазами и ответил: — Хорошо.

***

      Нэо зашел к другу спустя минут двадцать, планируя пригласить его на прогулку, но нашел Чую на полу с собственной комнаты с бутылкой вина в руках. — Ками-сама, Чуя, что случилось? — он тут же подскочил ближе, опускаясь коленями на жесткий ковер. — Кажется, я разрушил всю свою жизнь, — улыбнулся Накахара, но улыбка долго не продержалась. Новый поток рыданий должен был помочь, но рыжеволосый отчетливо ощущал пустоту в своей душе, словно что-то важное вырезали оттуда раскаленным ножом, при этом успев задеть и другие важные для жизни органы. У него перед глазами мелькала «кинопленка», как перед смертью. Как Осаму защищал его от Ширасэ и успокаивал от истерики. Как впервые рассказал о том, что ничего не чувствовал уже много лет на ступеньках собственного дома. Как они вместе помогали Кью с домашней работой, а после готовили ужин, умудряясь ругаться каждую секунду, будто давно женатая парочка. Как согревали друг друга холодными ночами, прижимаясь ближе под тонким одеялом. Как просыпались в одной постели и обменивались рассказами о снах. Как обещали друг другу никогда не уходить и целовались до гребаных фейерверков перед глазами. Как вместе справлялись со всеми трудностями, начиная любить друг друга все больше. Неужели этого больше не будет? Неужели Чуя сам все разрушил? Неужели… Да, это останется лишь в его воспоминаниях.

***

      Дазай знал, что произойдет, еще до этого разговора. Но что-то в нем продолжало надеяться на хороший финал, хэппи-энд. Осознание пришло за секунду до последних слов Чуи. Он знал, что тот скажет. Увидел твердую решимость и печаль в александритовых глазах. Что-то внутри треснуло, замкнуло, разбилось к черту на маленькие кусочки.       Осаму почти не почувствовал, как в него впились острые коготки Принцессы, когда он аккуратно пересадил ее на пол: ее присутствие на груди начинало душить. Он чувствовал, что начинает разваливаться на куски, задыхаться. Последние годы своей жизни строились вокруг Накахары, он был его фундаментом, а сейчас ушел, заставляя шаткую конструкцию рассыпаться темным камнем на земь.       Хотелось уткнуться лицом в подушку и то ли рыдать, то ли всего-навсего задохнуться, чтобы не чувствовать этой пожирающей изнутри боли. Слишком невыносимо, но сил не было, чтобы хотя бы дотянуться до лезвия.       В голове шум, как от неработающего телевизора и вместе с этим оглушающая тишина. Сердце болезненно сжималось при каждом вдохе, будто говоря своему владельцу перестать вовсе это делать. Ладонь сама схватилась за телефон, пальцы напечатали сообщение: «Мы расстались». Осаму бы не позволил себе такой слабости ранее, но сейчас был не уверен в самом себе. Он не хотел сделать кому-то больно, случайно не совладав с эмоциями. Не хотел, чтобы кто-то чувствовал хоть малую долю того, что чувствовал он прямо сейчас.       Время прошло, на удивление, быстро. Когда Достоевский с Гоголем зашли в его комнату, в бутылке оставалось лишь пара глотков. Когда он успел все выпить? Почему ничего не помнит? Несмотря на увиденное, Федор поставил три рюмки на тумбу и наполнил их водкой. Пожалуй, алкоголь не помешает им всем.       Николай, едва увидев друга, вцепился в руку возлюбленного сильнее, не ожидая, что его так ударит невидимой волной. — Призрак, — окликнул его Федор, заметив, что лучший друг совершенно потерял нить между реальностью и иллюзией. — Говори. Ты должен выговориться сейчас. — Это моя вина, — голос был пьяным, но слова были искренними. — Я сам сказал ему не тянуть. Сказал, пусть говорит, что решил. Я видел его глаза, этот взгляд, полный решимости и боли, но все еще надеялся, что он не откажется от… И я ошибся. Понял, что ошибся, еще до того, как услышал «Я хочу расстаться». И что-то внутри меня разбилось, оторвалось с корнями. Я понял это за секунду до той фразы, потому что в его глазах была скорбь, — Осаму почувствовал, как грудь что-то сдавливает изнутри. — Он был моей первой и единственной любовью. Первым, с кем я почувствовал себя живым и с кем захотел жить. Я не думал, что когда-либо испытаю нечто подобное. Он был первым, кому я по-настоящему доверился, кому поверил. Он был для меня всем… А сейчас это просто исчезло. Это просто вырвали из меня и теперь там пустота. Гребаная черная дыра, которая поглощает все хорошее в моей жизни. Все чувства, эмоции, воспоминания… Абсолютно все без остатка. Но я не хочу этого… Я хочу жить, но без него я умру. Глаза начали слезиться. Было непривычно проявлять подобную слабость при ком-то, кроме Чуи, но Осаму знал, что им можно довериться. — Знаю, что потом эта пустота перестанет причинять такую адскую боль, давая мне передохнуть, — кислород наполнял легкие, будто ядовитым газом. — Но я не знаю, как мне пережить то, что сейчас. Он взглянул на друзей, державшихся за руки. По щекам Гоголя уже вовсю текли слезы, а Федор вцепился в его руку, как в последнее, что удерживает его в этом мире. Им всем сейчас было плохо. И, пожалуй, это все-таки хорошо, что Дазай написал им. Друзья должны поддерживать друг друга, даже если привычный мир катится в бездну.