Прекрасный принц

      Прошло какое-то время. Дазай бы не смог сказать, сколько именно, то ли от того, что просто не считал, то ли по причине быстрого течения. Но, на самом деле, прошло чуть меньше трех лет. Чуть меньше трех лет без желания жить. Чуть меньше трех лет без счастливого смеха и улыбок. Чуть меньше трех лет без эмоций, сносивших голову. Чуть меньше трех лет без Чуи.       По правде, он бы и не смог вспомнить, что было вчера, не то что пару лет назад. Помнил, что ему было плохо. Помнил, что не хотел жить, но продолжал делать какие-то мелкие действия ради Принцессы, особенно помогавшей в этот период. Помнил, что приходилось отвечать на частые сообщения Достоевского и Коли, все-таки решивших вернуться в Россию.       Он помнил многие события как факты, но больше не жил ими. Боль все также прорастала в его груди, отпуская корни и не давая передохнуть уставшему сердцу. Осаму все также скучал, все также задумывался о чем-то, сидя прохладными вечерами на террасе. В какие-то дни, когда мысли были особенно жалящими, он напивался до беспамятства, спасаясь от гнетущего одиночества.       Раньше он почти не ощущал, что был по-настоящему одинок. Сейчас же чуть ли не каждую секунду терялся в мыслях, пытался не потеряться между иллюзией и реальностью. Чашка кофе- нужно сделать Чуе со сливками. Выбор фильма — Чуе нравились мелодрамы. Прогулка — Чуя хотел бы зайти в кафе за лимонадом, потому что на улице сильно пекло солнце. Покупка одежды — нужно взять что-то яркое, так как Чуя обязательно одобрит.       Несмотря на почти три года, мысли о нем все еще появлялись также часто. Казалось, что стоит вернуться с работы, тебя встретят с бутылкой вина и вкусным ужином. И такой прекрасной, самой лучшей на свете улыбкой… Но нет. Дома его ждала Принцесса, которая ластилась к ногам и рукам, тихо мурлыкала, словно пыталась заговорить и подбодрить. Осаму любил ее, ухаживал, как только мог. Можно сказать, она стала новой причиной для существования в этом мире, что причинил столь много боли.       Из маленького котенка она подросла в настоящую грациозную, но все такую же любвеобильную кошку. Дазай иногда задумывался, как изменился Чуя за эти три года. Помнится, он хотел подстричься. Может, даже сменил стиль. Остались ли его глаза такими же волшебными? Возможно, даже подрос на пару сантиметров. Закончил ли учиться или пошел дальше?       Мысли уже не резали отравленными лезвиями по коже, пускай и делали его более меланхоличным. Все действия уже давно стали автоматическими, в них не было особого смысла, кроме поддержания жизни. Но Осаму не жалел, что остался жив. И тут дело даже не в Чуе, не в друзьях, не в Принцессе и не в нем самом. Просто что-то держало его на плаву всеми силами, какая-то неведомая сила.       Он продолжал общаться с Федором, Одасаку, отвечал на редкие сообщения Элис и Ацуши. Не было причин прекращать общение. Все уже знали, что они с Чуей не вместе, но никто не поднимал этой темы то ли из своих убеждений, то ли из-за угроз того, кто мог осуществить их. Дазай пробовал найти кого-то для банального снятия напряжения, но уходил в последний момент. Ему никогда не было сложно подцепить кого-то, будь то парень или девушка. Но они все были не такими.       Не его голос, не его руки, не его глаза, не его кожа, не его стоны, не его слова… Все они были не такими. Никто не был похож на него даже приблизительно. Они не то что вызывали отвращение, нет, многие из них были вполне себе привлекательны, сексуальны, просто тело не реагировало так, как должно было. Спустя какое-то время физическая близость вообще перестала интересовать шатена.       К нему все также часто наведывались Достоевский с Гоголем. Благо, их работа позволяла, а также, конечно, средства. Николай первое время не мог перестать хвалить выбор дома. Ему безумно нравилась обстановка, расположение, дизайн. Он даже не хотел уезжать отсюда. Осаму специально выделил им комнату в своей обители и позволил обустроить так, как они сами пожелают. Федор еще очень долго винил его за это, так как до ужаса «красочно-блевотный» ковер резал ему глаза. Они приезжали к нему стабильно раз в несколько месяцев, а так обходились видеозвонками.       В какой-то момент Дазай даже счел их своими родителями, настолько близкими друзьями они были. На их «свадьбе» он даже прослезился слегка. Да, они все-таки поженились, хотя сложно назвать это таковым. Осаму тогда впервые решился на полет в Петербург, так как причина была весомая. Коля боялся, что Достоевский просто убьет его после просьбы женитьбы. Они спокойно расписались в ЗАГСе в присутствии одного шатена, а после остались в одном из местных баров на достаточно долгое время.       Осаму нравилась их любовь. Такая незаметная, казалось бы, сперва. Постоянные ссоры, крики, претензии. Редко кто мог увидеть, что они смеются с одной и той же шутки, поддерживают друг друга в плохие моменты и просто соприкасаются руками, когда чувствуют в этом необходимость. Мало кто мог заметить искры в их глазах, когда они смотрели друг на друга.       Дазай не мог точно сказать, что хотел бы также. Он хотел бы приходить домой, где его ждала не только кошка, но и любимый человек. Хотел просыпаться с кем-то, а не один в холодной постели. Хотел готовить кофе на двоих, а не только на себя. Хотел бы получать сообщения с криками и матом, смеясь с чужого раздражения, вызванного совершенно банальными вещами. Но он понимал, что хотел бы всего этого только с одним человеком.       У него было много времени, чтобы все обдумать. Почему Чуя так поступил? Чего он добивался? По какой причине так сильно отдалился? Для привыкшего думать обо всем мозга подобная активность была обычным делом. Но ответы, преподносимые сознанием, не успокаивали. Иногда Дазай просил Колю что-то рассказать о Чуе, зная, что они все еще общаются. Это были простые вопросы: «Он в порядке?», «У него все хорошо?». Он не знал, говорил ли друг правду, отвечая, но почему-то это все равно успокаивало. Шатен продолжал любить Накахару, не отрицал этого, но и не собирался губить себя из-за невозможности вновь увидеть прекрасные александритовые глаза.       Часто, ночами, когда не мог уснуть, он вспоминал прошлое. Самого себя в частной школе и Федора, работу в мафии, брата и мать. Его жизнь поделилась на «до Чуи» и после. Такое чувство, что пока он не встретил этого потрясающего человека, все было до необыкновения серым, как старый фильм. С его приходом жизнь стала более красочной, сбивая с толку столь яркой палитрой.       Он помнил свой первый день в их школе. Помнил это маленькое агрессивное нечто, прижавшее его к стене. Помнил его улыбку, когда он смеялся с шуток друзей. Помнил, как его глаза слезились, а дыхание спирало из-за слов бывшего парня. Помнил его объятия, поцелуи, влюбленные взгляды и уверенные обещания. Осаму никогда не забудет его слов и никогда не будет винить его за них. Он всегда будет любить все, связанное с ним.       Достоевский говорит, что подобные мысли и воспоминания мешают ему жить дальше. Но он никогда не осуждал, потому что знал, каково это, любить настолько сильно, что жизнь станет ничем без этого человека. Федор всегда понимал своего двойника, как они начали часто говорить. Дазай любил это понимание, ему нравилось, что не обязательно прикладывать много усилий, чтобы донести до человека что-то.       Осаму был счастлив, более не чувствуя этого. Он был счастлив разбитым на осколки, которые только один человек в силах собрать в прежнюю конструкцию. И он знал, что этого никогда не случится.

***

      Чуя уже как год закончил учебу в университете, решив не идти на бакалавра. Не то чтобы он не хотел, просто не считал чем-то необходимым. Он и так закончил один из лучших вузов мира с красным дипломом, уже имел оплачиваемую стажировку в одной из фармацевтических компаний, обладал желанием сделать мир лучше, что в нем любили коллеги и более зрелые работники.       Он был уверен, что его жизнь сложилась куда лучше, чем у многих. У него были хорошие друзья, способные поддержать его в трудный период или вправить мозг. Был отец, который гордился им несмотря ни на что и помогал со всем. Была по-настоящему любимая работа, на которую он мог подняться без плохого настроения даже в шесть утра. И была любящая, поддерживающая его девушка.       Накахара действительно считал, что в его почти двадцать три года, он добился того, чего многие не могут достичь и в тридцать. Но думать, что ты счастлив и быть таковым на самом деле — разные вещи. Чуя был счастлив синтезируя очередной препарат на работе в компании коллег, был счастлив встречаясь с друзьями на выходных в баре, был счастлив общаясь по видеозвонку с Рюноске или Тачихарой, которые остались ему также близки, как и раньше. Он был счастлив приходя домой, целуя Сумико и благодаря ее за вкусный ужин. Он был счастлив каждую минуту дня, пока девушка рядом не засыпала, оставляя его на растерзание собственных мыслей. Чуя действительно пытался не думать об этом, просто отвлечься, но собственное подсознание никогда его не обманывало. «Все не так», — говорило оно, когда он делился с Сумико событиями дня, когда он звонил друзьям, когда ложился спать, игнорируя все эти мысли. — Чуя, — девушка либо не спала, либо проснулась от его ворочаний. — Я сперва твоя подруга, а потом уже девушка. Ты можешь поделиться со мной всем, что тебя тревожит. И если уже захочешь — могу дать совет. Она не в первый раз так говорила, Накахара все равно знал это для себя, но раньше отмахивался, повторяя, что все в порядке. Только сейчас все не было в порядке. Вино неплохо расслабило как мозг, так и тело. Сопротивляться больше не было смысла. — Все не так, — почти шепотом произнес он, боясь, что, если скажет чуть громче, мир просто развалится на куски. Второй раз он точно этого не переживет. — Все должно было быть по-другому. Девушка вздохнула, села на кровати и потянула его за ладонь, вынуждая сделать тоже самое. Она взяла его за руку, проходясь мягкими пальцами по нежной коже и мягко улыбнулась: — Ты же об Осаму, верно? — догадливо уточнила она. — Ты можешь говорить о нем. Бессмысленно пытаться стереть из жизни то, что когда-то было большей ее частью. Даже если мне будет больно от твоих слов — я тебя поддержу. Я хочу, чтобы ты мне доверял. — Я просто… — замялся, убрал отросшую челку с лица. — Такое чувство, что все должно было быть по-другому. Будто я должен был приходить с работы, валиться на диван, не в силах даже еды приготовить. ‘Саму бы пришел позже, обнял меня и спросил, что заказать на ужин. Я должен был ругаться на него из-за какой-нибудь хуйни и видеть его улыбку. Я должен был возиться со своими овцами, в то время как бы он смеялся и подъебывал меня… — Овцы? — Сумико скептично подняла одну бровь. — Серьезно? Накахара ощутимо вздрогнул. Осаму смеялся над этой мечтой, но никогда не реагировал на нее, как на какую-то глупость. Ему нравилась его мечта. — Я люблю тебя, — Чуя взглянул на нее мягким взглядом. — Правда, Сумико, люблю. Мы вместе почти три года. Девушка улыбнулась и прикоснулась к его щеке: — Я люблю тебя, Чуя. Но ты меня нет. Ты благодарен мне за все, тебе легко находиться рядом со мной, ты чувствуешь, что я не сделаю тебе больно. Но любовь — это работа. Это переживания, это страдания, это истерики и слезы. Но это настоящая любовь, ради которой ты хочешь жить. И ты любишь только Осаму. Всегда любил и будешь. Правда больно резанула по сердцу. — Как ты можешь так говорить? — Накахара посмотрел на девушку с толикой злости. — Потому что я в первую очередь твоя подруга, — она пожимает плечами. — Знаешь, с момента вашего расставания ты почти не говорил о нем, избегал этой темы. Но сейчас… Если бы ты только увидел, как загорелись твои глаза от мыслей о нем. Мне будет больно, если ты уйдешь. Но я не эгоистка. Ты не смысл моей жизни, я смогу найти кого-то еще. Но ты, попробовав счастье один раз на вкус, больше не сможешь от него отказаться. — Но я уже отказался, — рыжеволосый помрачнел, потупил взгляд. — Он не сможет принять меня обратно. Он не должен. Я не позволю ему сделать этого. — Примешь решение за него? — девушка цокнула языком. — Помнится, ты всегда ненавидел это. — Да, но это другое, — Чуя эмоционально всплеснул руками. — Блять… — зарывается пальцами в волосы, с силой оттягивает янтарные пряди. — Мне просто нужно отпустить его. У меня хорошая жизнь. Я не хочу бросить все, чего достиг и вернуться в Фукуоку. Мне нужно его отпустить, — повторяет уже для самого себя. — А ты хочешь его отпустить? — Это жизнь. Всегда приходится чем-то жертвовать, — щелчок в сознании был слишком громким. — Его слова… — Осаму всегда был до безумия мудрым, по твоим словам, — Сумико улыбнулась. — Я поддержу любое твое решение, если ты в нем уверен. — Мое решение — это лечь сейчас спать. Они оба знали, что Чуя не уснет этой ночью. Он просто не мог. Не мог успокоиться, не мог забыть, не мог отпустить. Накахара помнил, что ему нравилось в их отношениях. Самое главное — отсутствие скуки. Иногда это действительно был перебор: мафия, насилие, убийство, наркотики. Может, поэтому он так привязался к Сумико с ее совершенно обычной жизнью, стабильностью. Но он никогда не был любителем рутины. С Осаму рутины никогда не было. Не то что он специально что-то делал, просто это было свойственно его натуре. Абсолютно непонятный вброс в любой период времени. Они могли просто смотреть какой-то фильм или молчать, а он задавал вопрос: «ты любил бы меня, стань я богомолом?». Это порождало новые вопросы, споры, поцелуи, и это никогда не было скучно. Легко, значит, скучно. А Чуя всегда выбирал трудный путь.

***

      Достоевский был человеком с удивительно точной памятью на различные события, но не информацию. Он мог вспомнить, как выглядел человек, которого он видел несколько лет тому назад среди других прохожих, но не помнил, когда день рождения у его мужа. Поэтому Осаму стабильно уже столько лет писал ему сообщение за неделю до самого праздника. На празднованиях всех возможных годовщин сам Гоголь не настаивал, не видя в них особого смысла.       Их отношения всегда были удобными им обоим. Чего-то хочешь — просто скажи. Хочешь в ресторан? Уже бронирую столик. Букет цветов? Ты ебнулся? Но к вечеру на столе уже будет лежать желаемое. С сексуальной жизнью у них никогда не было проблем. Казалось, что каждый их диалог может к нему привести. Спустя столько лет бок о бок они начали понимать желания друг друга без слов. Пожалуй, одними из самых худших событий были редкие эмоциональные переживания Достоевского, привыкшего не волноваться буквально ни о чем.       Не то чтобы его кто-то учил этому или тому, что нужно скрывать эмоции. Нет, просто в каком-то возрасте он сам понял, что это полезно. Стал более скептичным, отчужденным, холодным, но его всегда все устраивало. Другие люди казались ему глупыми: они тратили бесценные силы и энергию на других людей, выражение собственных чувств. Когда они с Осаму познакомились в частной школе, Федор понял, что нашел брата по разуму.

*

      Русский много раз слышал сплетни, ходящие по школе о «Призраке четвертого этажа». Сначала ему было плевать, потом стало интересно, как какой-то малолетка мог вызывать даже у взрослых людей жуткий страх. Интерес и Достоевский — это убойная сила. Уже на следующий день он наведался в место, которое разваливалось на куски.       Не обращая внимания на падающую известку, он пробирался все дальше и дальше, пока не увидел подростка, сидящего в потрёпанном кресле с книгой в руках. Брюнет сразу узнал произведение. — Он умрет в конце. Дазай словно и не услышал этого, продолжил читать и ответил лишь через пару минут, перевернув страницу: — Знаю. Но мне интересно, что послужит спусковым курком. Федор стоял еще минут пятнадцать, выжидая, когда же ему окажут должное внимание. Осаму с громким вздохом откинул книгу и взглянул скучающим взглядом: — Что тебе здесь надо? — Ты. — Зачем? — Все от тебя шарахаются, как от самого Дьявола. Мне стало интересно. А это бывает редко. Казалось, шатен должен был сейчас усмехнуться, но его глаза оставались такими же пустыми: — Ты не похож на самоубийцу. Это тебя называют Демоном? Достоевский удовлетворенно хмыкнул, подошел ближе, отряхнул пыль со второго кресла и сел туда: — Ты читаешь какую-то хуйню. Любишь психологию? — Нет, — качает головой и более ничего не объясняет. — Принесу тебе завтра что-то более адекватное, чем это. Потом обсудим.

*

      На следующий день он действительно принес ему книгу из собственной коллекции. И продолжил так делать каждую неделю. В обсуждениях их мнения зачастую сходились, но они всегда обращали внимание на разное. Если Федора больше интересовала общая картина, значение пейзажей и их описаний, то Осаму смотрел на детали и людей, причины их поступков, анализировал их. Спустя еще какое-то время Достоевский, будто играя в русскую рулетку, принес ему сборник стихов. Как и ожидалось, лирика Дазаю понравилась.       Он много спрашивал об эмоциях. Знал об их существовании, но не понимал, откуда они берутся и как работают. Это немного удивило его собеседника, но все встало на места, когда он узнал о происшествии с отцом. Несмотря на разницу в возрасте, Федор не обращался с ним, как с ребенком. Пожалуй, в каких-то вопросах тот был старше его самого. Осаму стал для него тем, к кому можно прийти, если скучно.       Однажды русский увидел «Призрака» в действии и сам удивился своей реакции. Мурашки прошли по телу, глаза приоткрылись шире в восхищении, а пальцы слегка задрожали. Его слова, шедшие другому человеку, резали, словно лезвия. Садистская ухмылка, уверенный взгляд… Федор дождался, когда они закончат, а потом поцеловал его, позволяя прижать себя к холодной стене.       Достоевскому понравилось, Дазаю было интересно. Такой контакт был для него новым опытом, словно каким-то экспериментом. Он сам предложил зайти дальше: знал, что никаких чувств к друг другу у них не возникнет, поэтому проблем не было.       Это продолжалось, пока русский не выпустился из школы и не вернулся на родину. Там он познакомился с Николаем, что вызвало даже небольшой укол ревности у Осаму, лишившегося отменного собеседника и любовника. Общий язык с Гоголем они нашли не сразу, но все же сделали это, чем сильно облегчили жизнь общего знакомого, иногда не способного защитить блондина от демонов лучшего друга.       Появление Чуи в жизни Осаму почти никак не отразилось на Достоевском, пока тот не позвонил ему и не сказал, что начал что-то чувствовать. Он ощутил нарастающую тревогу, беспокойство. Чувства — это уязвимость. Он не хотел, чтобы кто-то сделал Дазаю больно. И слова Накахары о том, что теперь он берет ответственность за этого «ребенка» на себя, ничуть не успокоили. Федор знал, что тот определенно проебется.       Но время шло, у них все было более чем хорошо, русский чуть расслабился, как случилось это. Он никогда не забудет этот не пустой, а просто мертвый взгляд карих глаз. Не забудет, как однажды пришел к нему домой и увидел без сознания, так как тот решил попробовать на себе участь Гоголя, который писатель, не двигаться и просто медленно умирать. Он помнит свою истерику в этот момент. Как позвонил в скорую и сразу возлюбленному, чтобы тот приехал. Коля держал его за руку все время, пока им не сказали, что Осаму будет жить. Николай впервые видел своего парня таким, на нем это тоже сильно отразилось.       Достоевский впервые за всю жизнь так сильно старался. Он разговаривал с другом, пытался что-то донести до него, кормил с ложечки, вновь приучая к еде, помогал переодеваться и почти жил у него какое-то время. Он сильно напоминал мать, беспокоящуюся за свое чадо. Гоголь не был против, он тоже помогал как мог, но Чуе тоже было плохо, поэтому его он взял на себя. Сколько раз он останавливал возлюбленного от поездки в Токио, Николай уже не вспомнит. Каждый раз, возвращаясь от Осаму, тот был в ярости, клялся, что убьет рыжеволосого, но потом сдавался и без сил валился на диван, прося оставить его одного. С непривычки проявлять столько эмоций разом — энергозатратное занятие.       Дазай начал оживать после того, как Принцесса чуть не умерла с голода. Он не хотел потерять что-то, напоминающее ему о Чуе. Вновь начал ходить на работу, разговаривал с Одасаку пускай и не как с психологом, но тот все равно помогал. А когда были новые припадки — сразу писал Федору, зная, что тот сможет вытащить его из бездны.       Только спустя год спокойной жизни Осаму без периодов сильнейшей депрессии Достоевский успокоился. Он позволил себе купить билет в Россию и прилететь к возлюбленному, что его там ждал. Негласная уверенность, что Дазай останется жив, более не покидала его, давая отдохнуть в полной мере.       Он редко говорил о своих чувствах, но его близкие знали о них. Понимали, потому что Федор всегда все показывал действиями. Пусть незаметными, совсем глупыми, но они их ценили.

***

— О чем ты думаешь? — спросил Гоголь, заметив, что возлюбленный не может уснуть уже пару часов. — Думаю, что делать с Призраком. — У него же сейчас все в порядке, — нахмурился Коля. — Не заебись, конечно, но все же. — Я не хочу, чтобы он так жил, — признался Достоевский. — Федь, он не твой ребенок. Ему двадцать один год, он взрослый мальчик. — Знаю, но я не могу оставить все так. — Чую ему уже никто не заменит, — заметил блондин. — Даже он уже успокоился, тебе бы тоже не помешало. — Может, ты и прав, — вздохнул Федор. — Конечно я прав. Кто если не я? — Это моя фраза. — Ты тоже мой. — И почему я не удивлен? — смешок. — Ты с первого дня нашего знакомства знал, что мы поженимся? — Да, это был все мой долгий план, — закатил глаза Гоголь. — Я и не думал, что жизнь свяжет меня с таким идиотом, как ты. — И ты вновь пиздишь мои фразы, душа моя, — ухмыльнулся русский, уже нависая над мужем. — Я украл твое несуществующее сердце, а ты паришься о словах, — Коля первым не выдерживает и целует, чувствуя чужие пальцы на своем запястье. — Ложись спать уже. — Не думаю, что это то, что мне нужно, — с этими словами Федор спустился с поцелуями к чужой шее, вырывая из парня несдержанный стон. — Ненавижу, когда ты так делаешь… Бля, подожди, — Николай перевел взгляд на светящийся экран телефона. — Чуя звонит. Достоевский цокнул языком и перекатился на другую сторону кровати: — Не понимаю, нахуя ты все еще с ним общаешься. — Потому что он мой друг, — русский оставил последний поцелуй на губах возлюбленного и вышел из комнаты.

***

      Накахара забыл о еще одном сходстве Сумико и Осаму — их фразы, бьющие прямо в цель, невозможно было выбросить из головы. На этот раз даже на работе или встрече с друзьями в голове набатом звучало: «Ты любишь Осаму и только его». Почему спустя три года он все еще думал о нем? Уже не было сил отрицать свои чувства, девушка была в этом права. Он ее не любил. Был благодарен? Бесспорно. С ней ему было легко? Именно так. Может, ему это и нравилось на первом курсе, когда рыжеволосый хотел отдохнуть от событий последнего года в школе, но сейчас все казалось даже чересчур пресным.       Все было до ужаса предсказуемым, будто жизнь была спектаклем, а у него был сценарий. И все, что выбивалось из него — это мысли о Дазае, за которые он цеплялся, пусть и не хотел признаваться. Но что Чуя мог сделать? Вернуться к нему? Нет, он не хотел причинять ему новой боли. Просто написать и попробовать выстроить общение? Знал, что они не смогут быть просто друзьями. Уже три года он носил гребаное кольцо с гравировкой «‘Саму» на цепочке под футболкой. Почти не снимал, хотя когда-то не видел в этом ничего плохого. Но это все, что осталось.       Оно напоминало о тихих вечерах на пристани, где они лениво целовались и разговаривали о мечте Накахары. Напоминало об утре, когда Осаму приготовил ему божественный завтрак, а потом воспользовался взбитыми сливками не совсем по назначению. Напоминали о том, как они прятались в кладовках в школе, так как слишком сильно скучали по губам друг друга. Напоминали о день рождении шатена, когда Чуя признался со всей честностью, что всегда хочет быть с ним.       Это не изменилось. Он понимал, что хотел бы быть рядом. Да, может, ссор у них было бы все также много, но он даже по этому скучал. Скучал по его объятиям, аристократичным пальцам, карим глазам, что напоминали ему космос. Скучал по чужим шуткам и подъебам, выводящим его из себя. Скучал по эмоциям и чувствам, которые вызывал Осаму, даже не находясь рядом.       После работы он пошел в парк, не в силах идти домой, где его ждали. Он хотел, чтобы его там ждал совершенно другой человек. Почему-то каждая лавочка напоминала о том, от кого он отказался. Каждая песня, каждая фраза… Но эта боль была слишком приятной, чтобы отгораживаться от нее.       Чуя написал Сумико, чтобы не ждала его. Той не требовалось больше информации. Парень же продолжал гулять до самого рассвета. И эти теплые оттенки вновь вкинули очередное воспоминание в его голову. Как они сидели на крыльце Осаму под пледом всю ночь, курили, философствовали, а потом любовались прекрасным восходом солнца.       Знаете, есть то, что человек никогда не сможет забыть. Накахара начал подозревать, что для него это любой день с Осаму. Он уже не помнил, что делал на прошлых выходных, но знал, что когда-то с Дазаем они катались на пароходе. Помнил запах его волос, помнил, что тогда они обсуждали будущее. Казалось бы, могло и забыться за три года, но нет.       Рыжеволосый вернулся домой около восьми утра. У него сегодня был выходной, а Сумико уже ушла на работу. Чуя увидел на столе записку: «Ужин в холодильнике. Еще пришла почта, для тебя одно письмо». Он слегка удивился, кто вообще присылает письма сейчас, если изобрели телефоны. Конверт был вскрыт, парень взял небольшую карточку в руки. Это было что-то наподобие открытки. Милый небольшой коттедж в теплых цветах, с красивым зеленым газоном. Адрес ошеломил его. В этой деревне во Франции родилась его мать, но об этом знало не так много человек. Трясущимися руками он перевернул листок и начал вчитываться в иероглифы. Почерк он узнал сразу. «Привет, малыш. Надеюсь, могу назвать тебя так в последний раз. Фукуока начала хреново сказываться на моем состоянии, каждое место напоминало о тебе, поэтому я все же решил осуществить когда-то нашу совместную мечту. Принцессе очень понравился этот домик, поэтому я долго не раздумывал над выбором. Здесь не хватает овец, но, думаю, я не смогу следить за ними. У меня все хорошо, несмотря на то, что я по-прежнему сильно скучаю по тебе, твоим прекрасным глазам, ярким волосам… Так, я начал немного отходить от темы. На самом деле, я не знаю, почему решил написать тебе это. Коля говорил, что у тебя все отлично, и я надеюсь, что это правда. Не знаю, рассказывал ли он тебе, но они с Демоном даже поженились не так давно. Не могу сказать, что было более забавным, сама церемония или как до них некоторые доебывались в баре, где мы потом праздновали церемонию. Ладно, место начинает заканчиваться. Наверное, я просто хотел сказать тебе, что если тебе некуда будет пойти — ты всегда можешь обосноваться здесь. В своей мечте, которую я решил украсть, лишь бы не теряться в самом себе. Твоя мечта всегда была волшебна, но жить в ней… Я надеюсь, ты не против.

— Всегда твой ‘Саму"

      Чуя выронил открытку из рук и заплакал. Слезы душили его слишком долго, а письмо было последней каплей, он больше не мог сдерживаться. Он положил голову на стеклянный стол, чувствуя, что уже начинает задыхаться. Нужно было успокоиться, но Накахара просто не мог. Этот почерк, слова, гребаное «малыш», которое он не слышал уже три года. Сердце болело безумно, стучало в ушах так, словно еще немного, один лишний вдох — он умрет.       Он набрал Гоголя, почти не осознавая, что делает. Накахара однажды спросил, как тот понимает, что что-то случилось, когда он звонит. Николай ответил, что Чуя редко звонит так поздно просто поболтать. Сейчас у них было около двух часов ночи, парень лишь надеялся, что ему ответят. — Что случилось? — как всегда сама догадливость. Рыжеволосый еще раз всхлипнул, пытаясь вернуть голос: — Коль, я так больше не могу… — истерика грозила напасть второй волной. — Я не могу без него… Просто, блять, не хочу жить без него! — он вздохнул, пытаясь не сорваться вновь. — Осаму прислал мне открытку с его новым домом, как мы когда-то мечтали. И все его слова… Я так скучаю по нему… Николай молчал пару минут прежде чем уверенно произнести: — Едь к нему. У тебя есть адрес. Покупай билеты и налаживай свою жизнь. Он точно не ожидал это услышать, но слезы потекли с новой силой: — Но я не могу… Я устал рушить его жизнь. — Ты уже разрушил ее и можешь это исправить, — ответил Гоголь. — Чуя, сделай вас обоих счастливыми, пожалуйста. Рыжеволосый закончил звонок и тут же открыл авиабилеты, планируя улететь из Токио как можно скорее. Он хотел к Осаму. Его Осаму.

***

      Дазай долго думал, стоило ли отправлять эту открытку. Но потом понял, что в этом нет ничего ужасного, потому объяснил все другу и добился адреса Чуи. Прошло уже около двух недель. Конечно, он и не надеялся получить ответ, но все же хотел. Произошло бы чудо, если бы он получил хоть что-то в ответ. Но шатен больше не верил в чудеса.       Он уже собирался ложиться спать, почти засыпал, как в дверь кто-то постучал. Осаму нахмурился: Федор и Коля не должны были приезжать, а никто больше не знал о том, что он здесь живет. На улице шел сильнейший ливень, потому он поспешил к двери, дабы незваный гость не промок до нитки.       Открывает дверь и отшатывается, не веря. Те же голубые глаза, кажущиеся непривычно яркими. Волосы, цвета пламени, собраны в низкий хвост. Чуя уже успел сильно промокнуть, но вот влага на его лице — не дождь. — ‘Саму… — он смотрит и сам не верит. — Я совершил ошибку. Самую огромную в моей жизни, — делает шаг, но ноги не выдерживают, Накахара падает и вновь начинает рыдать. Дазай смотрит на него широко раскрытыми глазами. Это просто не могло оказаться правдой, но галлюцинаций у него не было уже около двух лет. Он делает шаг ближе, сам опускается коленями на пол и осторожно прикасается к парню на его пороге. Тело настоящее, а значит… — Чуя… — Осаму выдыхает и прижимает к себе парня в крепких объятиях, понимая, что уже не сможет отпустить. Впервые за три года он чувствует, как бьется его сердце. Впервые за три года он ощущает себя живым, делает вдох-выдох и наслаждается кислородом, поступающим в его легкие. Мир, как и раньше, становится ярким. — Я тебя больше не отпущу, — шепчет шатен, любуясь чужими заплаканными глазами. Он касается нежных губ своими, чувствуя, как через тело проходит электрический разряд. Снова гребаные фейерверки. — Не отпущу, не отпущу, не отпущу… — маниакально повторяет он, покрывая все его лицо поцелуями. — Пожалуйста, скажи, что ты и правда здесь. — Я здесь… — сбиваясь, отвечает Накахара. — И я больше никуда не уйду. Осаму сам плачет, упираясь лбом в его. Он вновь жив. Он может дышать без постоянной фантомной боли. Он не может вспомнить, когда еще был настолько счастлив.

***

      Дазай подскакивает на кровати поздно ночью. Осматривается вокруг. На щеках чувствует влагу, понимает, что плакал. Вторая половина кровати такая же холодная, как и всегда. Он бегает по дому, включает везде свет, но Чуи нигде не оказывается. Это был просто сон. Ужаснейший сон за всю его жизнь. Он возвращается в комнату и берет в руки телефон. Одно сообщение. «Я рад, что у тебя все хорошо. Дом действительно милый. Но я не вернусь» Осаму почувствовал, как рассыпается на осколки уже второй раз. И это было куда больнее.