Тридцать причин Жану Моро оставаться в живых | Jean Moreau's thirty reasons to stay alive

Жан находился в том злополучном состоянии между бодрствованием и сном, когда его грубо встряхнули. — Жан, — прошептала Лайла Дермотт. — Я тебя убью, — раздраженно ответил Жан. Он прекрасно знал, что сейчас уже далеко не утро, а это значило, что его не стоит беспокоить. Жан нуждался во сне, он никогда не получал его в достаточном количестве в Эверморе; хоть на это и ушло несколько месяцев, он начал входить в общепринятый режим сна и даже наслаждаться им. — Давай, большой малыш, поднимайся. — Я презираю тебя и все, что для тебя важно. — Ради всего святого, — сказала Сара Альварес с порога, — он еще драматичнее, чем Джереми. Жан громко вздохнул, тем самым показывая, насколько он раздражен, и перевернулся в постели. Он чуть было не рассмеялся: девочки были одеты, а Джереми — в трусах-боксерах и своей USC джерси, при том в капюшоне. Он прислонился к дверному проему, стоя с закрытыми глазами. Жан посмотрел на часы: «4:45 утра». — Серьезно? — огрызнулся он. — Посмотрите на него, он еле стоит! — только это и заставило Жана встать. Он приблизился к Джереми и обхватил его лицо своими бледными ладонями. — Mon cher, — пробормотал он. — Привет, солнышко. Глаза Джереми дрогнули, однако в них ясно читалась усталость. «Мммм…» — это все, что он смог произнести. Жан бросил на девушек полный осуждения взгляд. — Зачем вы нас разбудили? — огрызнулся он. Обычно французской речи Жана было достаточно, чтобы Джереми сделал все, о чем бы Жан ни попросил, но, видимо, даже это не смогло вывести его из дремоты, в которую он так отчаянно жаждал провалиться. Девочек нисколько не беспокоила такая реакция Жана. Они понимали, что всему виной раннее пробуждение. Хоть Джереми и вставал рано, он так же рано и ложился, специально, чтобы выспаться. Нарушение этого распорядка оставляло его разбитым на весь оставшийся день. Лайла Дермотт была ростом с Джереми и состояла сплошь из мускулов. По мнению Жана, она была самым сильным членом их команды. Как вратарь, она была одновременно быстрой и выносливой. Ее кожа — самого темного оттенка черного, а волосы — дикие и вьющиеся. Ее копия, Альварес, очень напоминала Жану Ники Хеммика из Лисов. У обоих смуглая кожа, и оба худощавы, но если Ники был родом из Мексики, то родители Альварес — из Бразилии. Волосы Альварес были подстриженные под пикси боб, а сложена она была даже лучше Жана, но не настолько хорошо, как ее подруга. Жан больше полагался на свою скорость, чем на грубую силу, в то время как девушки рассчитывали исключительно на силу. Это иронично, учитывая тот факт, что Троянцы были приверженцами спортивного поведения и редко прибегали к грубой силе. — У нас есть сюрприз, — воскликнула Альварес. — Пойдемте, ребятки! — продолжила она, слишком громко для этого времени суток. Джереми снова заворчал, и Жан раздраженно вздохнул. На нем были футболка и шорты, которых, по его мнению, было более чем достаточно. Он поправил капюшон Джереми, затем скрестил руки и пошел за девушками; Джереми поплелся позади них. Жан оглянулся и закатил глаза, слишком раздраженный этим утром, чтобы кого-то утешать. Тем не менее, пытаясь выйти за собственные рамки, он протянул руку Джереми. — Открой глаза, — пробормотал он. — Выглядишь как зомби. — Я так устал, — пожаловался Джереми. — Знаю… Джереми! — Жан вздохнул, скользнув рукой по талии Джереми, и тот просто позволил ему вести себя, в результате чего Джереми споткнулся о первую же ступеньку дверного проема, ведущего на крышу. — Осторожнее! — Джереми что-то пробормотал в ответ, но Жан не смог разобрать ни слова. Лайла рассмеялась, заметив этот небольшой казус. — Вперед, вперед! — подбадривала она. Больше слов не нашлось, и они последовали за Лайлой и Альварес на крышу, притом Жан в основном тащил Джереми, а тот протестовал со стонами и недовольными вздохами. Само собой, Жан помог ему подняться по лестнице и, когда они забрались наверх, вздохнул с облегчением. — Присядь вот здесь, — мягко попросил он Джереми. Он ощутил взгляды девочек на себе; они очень оберегали Джереми и по первости плохо ладили с Жаном. Они были достаточно дружелюбны, но холодности Жана и споров, которые он затевал с командой, оказалось достаточно, чтобы поставить того в невыгодное положение. Со временем все наладилось, и теперь, когда Джереми был с Жаном, они воспринимали его гораздо лучше, однако безызменно следили за каждым его шагом. Жан не мог винить их за это; мог только предполагать, что именно так и должны относиться друг к другу друзья и семья. Он понимал их чувства, потому что каждый раз, когда они выходили на поле, взгляд Жана прилипал к Джереми, в порыве убедиться, что тот в безопасности. Не то чтобы Джереми Нокс не мог принять удар, но такой человек, как он, не должен был этого делать. Джереми сел на крышу, а после полностью улегся на спину. Жан покачал головой в недоумении, а Лайла пробормотала: «Он безнадежен», но заняла место рядом с ним; Альварес — по другую сторону от подруги. Жан присел рядом с Джереми, взял у него телефон и проверил время, — прошло почти двадцать минут, прежде чем они выбрались из общежития на крышу. Он вновь закатил глаза: это правда, Джереми совершенно безнадежен, если нарушить его сон. Он положил телефон на пол. — Жан, — позвала Альварес, — усади его. Жан вздохнул; его раздражение росло с каждой секундой. — Джер, — он наклонился и слегка коснулся лица Джереми. Джереми пошевелился, но ничего не сделал, поэтому Жан продолжил выводить плавные линии по его лицу, касаясь губ, очерчивая скулы, а затем спустился пальцами к шее и нежно пощекотал. Жан не так часто позволял себе прикосновения на публике; на самом деле, обычно его это сильно нервировало. Однако Альварес и Лайла каждый раз тактично отворачивались и не смотрели на него, что было очень приятно. Из уст Джереми вырвался небольшой смешок. — Я проснулся, проснулся, — вздохнул он, наконец открыв глаза. Жан подтянул его к себе, и Джереми тихо спросил: — Можно? — указав на его плечо, и когда Жан кивнул, прильнул к нему. Ранее Жан почти что сказал ему, что пора прекращать просить о таких мелочах, однако он знал, что это неизбежно приведет к серьезному разговору о них, как о паре, и о прошлом Жана, а сейчас было еще слишком рано даже думать о том, чтобы разбираться с чем-то подобным. Хотелось оттянуть время и избегать этого разговора как можно дольше. Жан взглянул на Лайлу: — Почему… — Тихо, — шикнула на него Лайла. Жан снова вздохнул, но сделал, как сказано, и прислонил голову к капюшону Джереми. Джереми свернулся калачиком лицом к Жану, подогнув ноги под ноги Жана и заведя одну из рук за руку своего парня; он тихо дышал, медленно погружаясь в сон. — Уже почти, — Лайла ткнула Джереми в бок, достаточно сильно, чтобы Джереми воскликнул: — Эй! — что заставило Жана напрячься всем телом. Этот звук. Ничто не звучало для Жана громче, чем это. Девушки не заметили телесной реакции Жана, но Джереми, помнящий о всех его страхах и триггерах, внезапно проснулся и тут же прошептал ему на ухо: — Все хорошо, я в порядке, — и выпрямился. Он уже собирался полностью отстраниться, но руки Жана одеревенели. Он застыл, удерживая Джереми в месте переплетениях их рук, и покачал головой. Сейчас Джереми поддерживал его в стабильном состоянии, пока звук пощечины все еще звенел в ушах. Жан повернулся лицом к Джереми, обратив на него тяжелый взгляд. Он понял, что выражение его лица просто ужасно, по нежному и печальному взгляду Джереми. — Приветик, — пошутил он и нерешительно протянул руку к лицу Жана, но не коснулся. Жан правда не знал, благодарен ли он за это, или боль прошла бы быстрее, если бы Джереми прикоснулся к нему. Усталость Джереми словно испарилась, когда Жан отреагировал на его слова. — Все в порядке. Жан сделал глубокий вдох, раздувая ноздри. — Дорогой, — прошептал Джереми так, чтобы те двое его не услышали, — вернись ко мне. Жан сделал то, что сказала ему психотерапевт: сосчитал от двадцати одного до десяти по-французски, затем еще раз по-английски. И сосредоточил взгляд на Джереми. Вновь ощутил свое тело, напомнил себе, что он здесь, на крыше, а не в Эверморе. Он с Джереми Ноксом и друзьями, а не с Воронами. «Он к тебе не прикоснется». «Они просто игрались». «Угомонись, Моро, успокойся». — Вот оно, — издали прозвучал мягкий голос Альварес. Джереми моргнул и ненадолго отвел взгляд от Жана. Жан завороженно наблюдал за тем, как прекрасные золотые лучи освещают лицо Джереми. Заспанное, с мягкой улыбкой и блестящими глазами. Джереми еще никогда не выглядел таким красивым, как сейчас, Жан в этом не сомневался. Это была чистая, ничем не затуманенная экспрессия: растрепанные волосы, усталые глаза, рот, изогнутый в небольшой улыбке, такой любимой Жаном. Солнечный свет проливался на кожу Джереми, будто поселяясь в ней, будто находя в ней свой дом. Какая приятная мысль. Именно выражение лица Джереми заставило Жана заметить. Вдали, над горизонтом Калифорнии, поднималось солнце. Жан чувствовал это всем телом. Это была изумительная, совершенно особенная красота — наблюдать восход солнца. Чувствовать медленное тепло, распространяющееся по телу, когда лучи попадают на обнаженную кожу. Понимать, насколько в действительности мало человечество по сравнению с огромной галактикой. Что без солнца они, люди — просто ничто. Люди принимали это как должное, на Земле, которую они также принимали как должное, в то время как обе эти вещи были необходимы для их выживания. Эта простая мысль — знать, что солнце все еще встает, и что Жан сможет увидеть его, — напомнила ему обо всем этом. Успокоила нервы, расслабила. Сделала его настоящим, каким он иногда боялся быть. Щелчок камеры прервал его мысли; повернувшись, он заметил, что Альварес держит телефон Джереми, совершенно не собираясь в этом раскаиваться. — Никогда не видела, чтобы ты выглядел таким спокойным, — сказала она с доброй улыбкой на лице, что тоже успокоило Жана. Он не любил фотографироваться, разве что с Джереми, поэтому снова напомнил себе: «Так и ведут себя друзья». Кроме того, он старался стать лучше, и в конце концов ему пришлось бы изменить свои привычки. Не все вели себя так, как он, и нужно было находить компромисс там, где это было возможно. И Жан нашел его — фотография. Чтобы начать приходить в себя, Жану Моро требовалось многое, и каждый день он узнавал все больше и больше о том, к чему уже готов, а к чему — все еще нет. Или о том, как исправить то, что его когда-то не устроило, и научиться управлять ситуацией, брать ее в свои руки. Например, фотография. — Пойдем, — Лайла схватила Альварес за руку, положив телефон Джереми на пол. Они подошли к краю крыши и достали свои телефоны, фотографируясь вместе и друг друга. Пока Жан наблюдал за ними и солнцем, а Джереми смотрел на них, он заговорил: — Последний раз я видел восход солнца, когда жил в Марселе. Однажды утром мама взяла меня, завернутого в кучу покрывал, на пляж и сказала, что увидеть, как в небе восходит великая звезда, — это чудо жизни. В тот день я тоже был очень уставшим. Джереми улыбнулся; даже не глядя Жан был уверен, Джереми улыбается. — Ты был рад, что она тебя разбудила? — Да, — Жан продолжал смотреть, — она была права. Это чудо — быть свидетелем этого. Это жизнь, а жизнь — это чудо. — Мне очень приятно слышать это от тебя. — Почему? — Год назад ты бы так не сказал. Сказал бы обратное. Жан пожал плечами, но не возразил. Все именно так. — Сейчас все совсем по-другому, — но во многих отношениях все было по-прежнему. Жан в своей основе был тем же человеком, он просто учился быть здоровой версией себя. — Я забыл о солнце, о том, как оно прекрасно. С Воронами я почти не видел солнца. Джереми, пытаясь сохранить легкость, ткнул Жана в плечо. — Так вот почему ты такой бледный? — Ха-ха, — монотонно ответил Жан. Джереми тихонько хихикнул — значит, все еще не проснулся. Иначе его смех был бы настолько громким, что смог бы разбудить всю Калифорнию. — Ну, солнце действительно бледнеет по сравнению с тобой. Жан позволил себе небольшую ухмылку и перевел взгляд на Джереми. — Ты, должно быть, уже проснулся, раз флиртуешь со мной. — Практически, — поправил его Джереми. — Я достаточно бодр, чтобы сказать, какой ты красивый, но не настолько, чтобы не хотеть спать. Жан мягко улыбнулся и похлопал по своему плечу. Джереми снова положил голову на его плечо, и Жан наклонился, укладывая свою голову на его. Когда девочки шли обратно, Жан сказал Джереми: — Этот восход лучше того, что был с мамой. Каждое воспоминание о его родителях причиняло боль. Каждый момент, проведенный с ними, резал ножом по сердцу. Он сильно сомневался, что когда-нибудь простит их за то, что они продали его, будто он стоил не больше, чем скот. Использовать его в качестве разменной монеты для выплаты долга было, по мнению Жана, самым низким поступком, который только могли совершить с ним родители. Кевин оставил его позади из соображений самосохранения, но родители должны были любить его сильнее. Простить Кевина было легко, ведь тот ушел только потому, что пострадал. Родители Жана должны были предпочесть своего ребенка собственному благополучию. Должны были влезть в долги, жить в бегах, оберегая сына. Вместо этого они оставили его ни с чем, в руках истязателей. Да, есть то, чего Жан не простит. Однако это не значит, что он не может двигаться дальше. Время, проведенное с Троянцами, доказало это. Посещение психотерапевта доказало это. Дружба между ним и Кевином Дэем вновь ожила. — Видишь? — спросила Лайла, сидя рядом с Жаном. — Красиво, правда? — Альварес сидела рядом с Джереми. — Да, — согласился Жан, — спасибо, что привели нас сюда. Эти слова успокоили их всех. Когда Жан говорил что-то по типу: «Спасибо», «Пожалуйста» или что-то еще в этом роде, это имело для них большое значение; когда Жан произносил нечто подобное, люди вокруг обычно затихали. Поначалу его это раздражало, но теперь он понял, что они затихают, потому что понимают — он правда имеет в виду то, что говорит. Когда Жан говорил что-то, даже такое простое, как «Спасибо», это шло от сердца, искренне, а не так, как привыкли говорить люди каждый день. Они просидели на крыше полчаса, не разговаривая, но тихий храп Джереми вернул их к реальности. Жан с любовью прошептал ему на ухо, чтобы он проснулся, но Джереми никак не отреагировал. Сон поглотил его быстро и бесповоротно. Поэтому с помощью девочек Жан взвалил Джереми на свою спину; они спустились по лестнице и помогли ему занести Джереми в комнату. После того, как девочки разошлись по своим комнатам, Жан занес Джереми в свою комнату и уложил на кровать, так как она была ближе, чем комната Джереми. Он потер шею и улыбнулся своему парню, который, свернувшись калачиком на подушке, глубоко дышал. Вместо того чтобы лечь рядом, он достал из-под кровати свой дневник и разгладил страницу. Под предыдущей строкой он написал: «2. Восходы». Джереми пошевелился, и Жан глянул на него через плечо. Мягко улыбнулся и отложил дневник, медленно заползая в кровать. Звук пощечины отдаленно прозвучал в его голове, но сила улыбки Джереми и ощущение солнечных лучей оказались сильнее; этого хватило, чтобы вновь провалиться в сон. Жан сдержал смешок, когда Джереми тут же прижался к нему, используя грудь Жана как подушку, и положил одну из рук на его живот. Жан провел рукой по волосам Джереми, закрывая глаза. Впервые за очень долгое время Жан Моро мечтал о солнце.