Тридцать причин Жану Моро оставаться в живых | Jean Moreau's thirty reasons to stay alive

Жан Моро был в плохом настроении. Прошедшая ночь была наполнена кошмарами. Ничто не предвещало и не напомнило ему о прошлом. Это был один из тех простых моментов, когда Вселенная словно настроена против него и специально наводняет сны ими. Естественно, они были о Рико. Депрессия, думал Жан, настолько же интересна, насколько и страшна. В некоторые дни казалось, что ее вообще нет. Когда он играл в экси с Троянцами, когда обыгрывал Джереми в настольные игры, каждый раз вызывая у того шок и негодование в выражении лица. Но бывали и такие дни, как этот, когда на Жана словно сваливался кирпич, и казалось, будто со времени его пребывания в Эверморе прошло совсем немного. Как будто все это происходило вчера. Да, Жан был в ужасном настроении. — Какой абсурд! — огрызнулся Жан, выхватывая книгу из рук Джереми. До этого он лежал на его коленях с закрытыми глазами, пока Джереми читал ему Гарри Поттера. Жан очень ценил, что Джереми иногда читает для него. Это расслабляло его на том уровне, который он не смог бы объяснить; иногда он внимательно слушал, а иногда позволял голосу Джереми окутать себя и практически проваливался в сон. Когда Джереми читал, тон его голоса оставался ровным, что случалось нечасто. Не искрил энергией, не звучал обнадеживающе. В такие моменты Джереми отступал от своей привычной ободряющей манеры, которую использовал для мотивирования команды. Он просто был Джереми. Естественный тон его голоса был схож с небольшими волнами на пляже в один из спокойных дней. Вот только сейчас они дошли до той части книги, слова которой Жан воспринял слишком близко к сердцу, что никак не поспособствовало улучшению его настроения. Джереми поднял бровь. — Что именно? — Я слышал, что люди говорят об этой книге, — Жан посмотрел на обложку «Гарри Поттера и Ордена Феникса». — Всех раздражает Гарри из-за того, что он жалуется. Не похоже, что он вообще жалуется. — Люди все никак не оставят его в покое, — пробормотал Джереми, проводя рукой по волосам Жана. — Им пренебрегали, с ним жестоко обращались, на его глазах умирали люди, а теперь его игнорируют. Думаю, у него больше прав жаловаться, чем у кого-то еще. — Думаю, люди хотели экшена и не хотели читать слишком много об этом, — легко согласился Джереми. — Ну, получается люди пиздец как глупы, — огрызнулся Жан; он встал и положил книгу между ними. Она выступала временным физическим барьером между их телами, так что Жан мог продолжать злиться. Джереми взглянул на книгу, а затем осторожно поднял ее и положил на пол, освобождая пространство между ними. Жан побледнел, но ничего не сказал, и Джереми не стал его трогать. — Любимый, — тихонько привлек его внимание Джереми, — почему ты расстроен? Жан вздохнул. — Сегодня просто не очень хороший день. — Расскажи, почему… Жан раздраженно цокнул языком. — Все так. Я устал от того, что… — он схватил себя за рубашку и потянул ее, двигая при этом всем торсом, — не знаю… что мне постоянно приходится так сильно переживать из-за чего-то. Из-за всего. Терапия не помогает так быстро, как хотелось бы. — Ты же знаешь, что для всех она работает по-разному, — Джереми осторожно, очень осторожно, снова поднял руку и провел ею по черным волосам Жана. Это было едва ощутимое прикосновение, невесомое ощущение ногтей Джереми на коже головы. Настолько приятное, что бросило Жана в дрожь. — Хочешь, чтобы я остановился? — Нет, — признался он. — Хочешь сказать что-то еще? Жан вздохнул. — Может быть, — он потер лицо руками. — Прошло больше года с тех пор, как Рене вытащила меня оттуда. Тогда происходило кое-что, что она прервала, прежде чем мы уехали. — Ты имеешь в виду изнасилование, — тихо предположил Джереми. Жан, конечно же, не очень хорошо отреагировал на это слово. Он так сильно вздрогнул, что Джереми убрал руку. Жан не мог смотреть на него и вместо этого зарылся лицом в ладони, подтянув к себе ноги, прячась за ними. Он понял, что дрожит, когда внезапно нахлынули воспоминания; сквозь помутненное сознание он ощутил, как кто-то накрывает его плечи пледом. Холодно не было, но он все равно оценил этот жест. Он сосчитал до двадцати. От одного до десяти по-французски. И еще раз по-английски. Вспомнил, кто он и где находится. — Знаешь, — медленно произнес он, заставляя себя дышать ровно; он поднял лицо и оперся им на руку, глядя на Джереми; было нелегко выдерживать этот взгляд, говорить о таких вещах, но ведь Джереми хотел помочь, а сегодня был один из плохих дней, и Жану нужно было выпустить пар, — как это раздражает: быть с тобой, но в то же время не быть с тобой? — Жан, — с грустью в голосе произнес Джереми; в его глазах отразилось то же чувство, — ты же знаешь, что меня это не волнует. — Знаю, — шикнул он, — но все именно так. Меня беспокоит, что я не могу дать тебе это. Что после года, когда мы были друзьями, а потом стали чем-то бóльшим, я все еще не могу разобраться с происходящим, — он запнулся в конце фразы и на мгновение зажмурил глаза, пытаясь отогнать слезы. Очевидно, это произвело обратный эффект, и из обоих глаз покатились две большие слезинки. — Блять, — воскликнул он, принявшись быстро вытирать их. Джереми придвинулся ближе, соприкоснувшись с Жаном ногами. Положил ладонь поверх ладони Жана, выводя на коже круги большим пальцем. Жан открыл глаза и тихо продолжил: — Иногда я думаю, что хуже всего были издевательства. Удары, пытки водой, синяки, сломанные кости, но это не так. Из… — он сглотнул, из глаза потекла еще одна слеза, — изнасилование было хуже всего, — прошептал он. Они никогда не говорили об этом, не углублялись так сильно. Джереми знал, что это произошло, так же как и знал о физическом насилии, которому подвергался Жан; о каждой сломанной кости, каждом шраме на его теле. Это они обсуждали в подробностях. Жан пригласил Джереми на один из сеансов терапии, чтобы не повторять все дважды, и после они продолжили разговор дома. Но Жан не был похож на Кевина; сломанная рука не была для него худшим, что только могло произойти в жизни. Он знал, что Кевин сильно переживал из-за того, что произошло между ними, и из-за тех пыток, которые перенес Жан и в которых Кевину приходилось участвовать. Однако Кевин справился с этим лучше, чем с произошедшим с его рукой. Или, по крайней мере, Жан так думал. Они с Кевином говорили об этом совсем немного, но Жан знал достаточно о его личной жизни и был уверен, что между ним и его парнем происходит нечто большее. Не с Жаном. Для Жана внутренние терзания были гораздо хуже внешних. — Я помню все, — он говорил шепотом, не зная, хватит ли у него сил звучать громче, — мне было шестнадцать. Кевин и я… нас застукали. Мы всего лишь целовались. Мне было шестнадцать, — он продолжил, не потрудившись вытереть еще одну скатившуюся слезу. — В первый раз он заставил Кевина смотреть. Это было наказание. Я умолял его остановиться, как трус. — Ты кто угодно, Жан Моро, но не трус, не один из них, — твердо сказал Джереми; такой его тон был редкостью. Жан встретился с ним глазами и почувствовал, как падает его сердце. — Кевина заставили трахнуть меня. Это был наш первый раз. Мы оба подверглись насилию, — гневно огрызнулся он, но в голосе не было силы, ведь сердце разбилось; все, чего он хотел — вернуться в постель. И никогда не просыпаться. — Меня насиловали пять раз, — продолжал Жан. — В последний раз я даже не пытался сопротивляться. Рико наслаждался болью. Я знал, что если не буду сопротивляться, то все прекратится. Тогда, по крайней мере, мне пришлось бы иметь дело только с физической болью. Падать вниз с лестницы, ломать себе пальцы ради его забавы… — Господи, — Джереми поморщился, убирая руку. Он провел ею по лицу, и глаза Жана расширились, когда тот заметил, что Джереми тоже плачет. В тот раз в кабинете психотерапевта он сдержался, поэтому Жану стало интересно, почему он так сильно переживает из-за этого сейчас. — Прости, — прошептал Жан. — Нет, — Джереми покачал головой, — нет, Боже, нет, не извиняйся за это, — Джереми быстро вытер слезы, но их тут же стало еще больше. Он наклонился вперед и прильнул лбом к руке Жана. Его голос, полный дрожи, прозвучал надломлено, полностью соответствуя тем чувствам, которые Жан испытывал глубоко внутри себя. — Мне так жаль, — прошептал он, — я хотел бы забрать у тебя эту боль. Хотел бы воскресить Рико и сделать все это с ним. Жан знал, что значит для Джереми Нокса, как и для любого другого человека, признать что-то настолько сильное, как это. Джереми не был тем, кто причиняет боль, и именно это так нравилось Жану в нем. Жан поднял руку и провел ею по волосам Джереми. Его пряди так мягки; но, присмотревшись, Жан заметил, что оранжевая краска уже понемногу вымывается. — Каждый раз, когда я думаю, что мне становится лучше, я вновь проваливаюсь в это, — признался он. Джереми поднял голову; его глаза покраснели. — Мне не нравится, когда твое лицо выглядит так, — пробормотал он. — Как? — Безэмоционально. Жан пожал плечами. Плач утомлял, а после он всегда чувствовал себя апатично. Будто уже отдал все, и ему ничего не оставалось, кроме как закрыть глаза и позволить сну поглотить себя. — Сегодня плохой день, — затем он добавил: — Я очень, очень устал от плохих дней. — Знаю, — прошептал Джереми, мягко поцеловав руку Жана. Сегодня он решил рискнуть; смысл их прошлых споров о случайных прикосновениях и поцелуях, о том, что Джереми должен позволять себе немного больше с Жаном, потому что тот хотел именно этого, наконец, дошел до него. Жан удивился, что Джереми сделал это именно сейчас, когда Жан так раним. Вот только он не возражал. — Могу я тебя кое о чем спросить? Жан кивнул. — Почему ты считаешь, что это было хуже, чем все остальное? Потому что он заставил Кевина это сделать? Не хочу показаться бесчувственным, мне просто интересно, ведь твои физические раны тоже оставили огромный след. Жан чуть было не покачал головой, но потом остановился. Он тщательно подбирал слова, потому что, хотя в его голове все имело смысл, это не всегда относилось к тому, что он говорил вслух. — Когда Рико ранил меня физически, это было по-другому, потому что он ничего не использовал против меня. Когда он пускал меня по кругу, будто я стою не больше, чем дохлое животное, он не только заставлял Кевина делать это, но и участвовал сам. Он использовал мою сексуальность против меня. Очень долгое время я считал, что даже заслуживаю этого. Внутренне я перестал бороться. — Как же ты теперь терпишь это? — спросил Джереми. Жану не нужно было уточнять, что он имел в виду под «этим». — Ты — противоположность Рико во всех отношениях, — только и ответил Жан. — Ты не причинишь мне вреда, — это прозвучало как приказ, но Жан ничего не мог с собой поделать. Джереми согласился: — Не причиню. — Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Джереми не согласился: — Не заслуживаю. Жан вздохнул. — Возможно, я сломлен навсегда. Возможно, то, что внутри, никогда не исчезнет. Может быть, все дни — плохие, а в некоторые из них я просто скрываю свое состояние лучше, чем в другие, — он ненавидел эту сторону себя; из небольших бесед с Кевином он понял, что того беспокоит тревога. Она присутствовала и в Гнезде, но была не так выражена, как, по мнению Жана, после перелома руки. Проблема Жана заключалась не в тревожности, а в тяжелой депрессии. Он умел вставать и идти на тренировку, справляться с делами, но в такие дни, как сегодня, он хотел только одного — оказаться на глубине шести футов. Ему приходилось повторять себе снова и снова: «Я продолжаю работать над собой». «Сегодня просто плохой день». «Не каждый день такой, даже если кажется иначе». «Тебе становится лучше». «Каждый идет в своем темпе». «Ты дойдешь до конца». «Ты не умрешь». Джереми тихо сказал: — Я не хочу, чтобы ты покинул меня, — он будто читал мысли Жана. — Не покину, — пообещал Жан; и в этом обещании он был уверен. И правда, хотя мысли его колебались, у него больше не было серьезного намерения ставить крест на своей жизни. Сегодня был плохой день. Он обсудил это со своим парнем, а завтра пойдет к психотерапевту. Возможно, все в порядке, даже если у него плохой день, возможно, он был лучшим из всех прошлых плохих дней, потому что он решил поговорить об этом с Джереми, вместо того чтобы снова отложить разговор в долгий ящик. Маленькая, приятная мысль, за которую Жан крепко ухватился. — Знаешь, — тихо начал Джереми, невероятно любяще смотря на Жана. Он наклонился и поднял Гарри Поттера, — у всех великих героев бывают проблемы. Некоторые из них, как Гарри, страдают, как ты. У Гарри было очень тяжелое ПТСР. Его сны не давали ему спать по ночам, но, знаешь, он всегда выкарабкивался. Некоторые дни на самом деле хорошие, некоторые — действительно плохие, а некоторые — что-то среднее. Это нормально — оступиться, главное, чтобы после сегодняшнего дня, после того как ты почувствуешь все, что тебе нужно почувствовать, ты снова поднялся. Жан кивнул; глаза начало жечь, и он сказал то, что уже говорил миллион раз: — Ты слишком хорош для такого, как я. Джереми покачал головой. — Мне придется попросить тебя перестать быть таким грубым, когда ты говоришь о моем парне, — он игриво ткнул Жана в нос указательным пальцем, подарив тому небольшую улыбку. Предложение улыбнуться. Жан его принял. Это улыбка не была настоящей, но хотя бы какой-то. Несмотря на то, что он, конечно, чувствовал, будто с его плеч сняли некий груз, в нем все еще жила печаль. Пока не желая засыпать, он указал на книгу и спросил: — Почитаешь мне? Джереми кивнул. — Конечно. Они вернулись в практически то же положение, что и было до этого. Вместо того чтобы лежать на спине, Жан лег на бок, свернув вокруг себя одеяло и положив голову на колени Джереми. Рука Джереми заняла свое место в волосах Жана, чему тот был очень рад. Это помогало Жану заняться своими мысленными упражнениями, которым его учили: «Это рука человека, который тебя любит». «Никто не тянет тебя за волосы». «Это рука того, кто тебя любит». «Джереми Нокс никогда не причинит тебе вреда». Он повторял это снова и снова, потому что хотел стать лучше и ближе с Джереми. Он ценил терпение Джереми и знал, что будет идти к этому медленно, но очень хотел сделать это не только для себя, но и для него. Возможно, Джереми не раздражало отсутствие этих вещей, этих физических прикосновений, однако Жана это раздражало. Он не хотел, чтобы то, чего он желал, навсегда осталось лишь желанием. «Это рука человека, который тебя любит». Жан позволил голосу Джереми овладеть собой. На этот раз он рассеянно слушал. Полностью отдался этому голосу. Позволил Джереми читать его любимые эпизоды, изредка прерываясь, чтобы высказать свое мнение по поводу сцен или реплик, хмыкая в знак согласия или цокая в обратном случае. В течение часа, пока Джереми читал для него, Жан то погружался в сон, то выходил из него. Это оказалось не так дискомфортно, как могло бы быть — это странное состояние между реальностью и сном. Голос Джереми проник в него настолько, что никакие плохие мысли не могли добраться до его подсознания, а в реальности его тело расслабилось, окутанное дарованной безопасностью; разум, казалось, выдохнул вместе с ним. Когда Джереми встал, чтобы выпить стакан воды, Жан растерянно огляделся вокруг. Он перешел в следующую эмоциональную стадию плохого дня — это была не грусть, не апатия, а просто сильная усталость. Он знал, что, когда Джереми снова вернется к чтению, он, скорее всего, снова заснет, но перед этим он поднялся и направился в свою комнату. Жан достал дневник и отцепил ручку. Сегодня был плохой день. Но завтра, завтра может быть лучше. «Я выживу». «Я выжил». «Я буду продолжать выживать». Жан услышал, как Джереми напевает саундтрек Хогвартса с порога. Он поднес ручку к бумаге и записал: «3. Джереми, читающий Гарри Поттера для меня».