Тридцать причин Жану Моро оставаться в живых | Jean Moreau's thirty reasons to stay alive

Поначалу, когда Джереми предложил пойти на пляж, Жан отказывался. Ему не нравилось сидеть и ничего не делать, находясь на улице под палящим солнцем, где день тянется просто неизмеримо долго. Он определенно не считал подобное хорошим вариантом провести время. Джереми, будучи Джереми, очевидно, убедил его. В основном потому, что у него хорошо получалось быть надоедливым. Джереми полтора часа ходил по комнате общежития, говоря на самом плохом французском из всех возможных, пока Жан не вскинул руки от волнения и не сказал, что пойдет. На самом деле все оказалось не так плохо, как думал Жан. Поскольку занятия в универе только начались, погода в Калифорнии все еще была отличной. Все по-прежнему отдыхали на пляже: одни в воде, другие — играли в волейбол на пляже. Солнце приятно касалось плеч Жана, согревая все тело. То же приятное тепло распространялось и по коже головы; Жан приподнялся на локтях, чтобы солнечные лучи смогли растянуться по всему телу. Оно отличалось от восхода, который он видел несколько недель назад тем, что тогда было рано и немного прохладно. Нынешняя жара была гораздо приятнее, и он задался вопросом, почему в Гнезде они так редко бывали на солнце. Оно значительно улучшало настроение. Все раздражение, которое Жан испытывал раньше, исчезло. Будто он пропитался солнцем. Несколько девушек поглядывали на Жана, когда он растянулся на полотенце; было сложно сказать, делают ли они это из-за шрамов на его теле или потому, что нашли его привлекательным. Жан старался не думать об этом и вместо этого делал то, что у него получалось лучше всего, а именно — сосредоточился на Джереми. Джереми выходил из воды, и это определенно не было похоже на один из тех замедленных кадров из фильмов. Джереми был каким угодно, но только не грациозным. Казалось, он споткнулся о воздух и вскрикнул, пока старался восстановить равновесие, что ему, к счастью, удалось, вместо того чтобы угодить лицом в песок. На нем были темно-синие плавки, тогда как на Жане — черные, плюс плавки Джереми дополнялись красными полосками по бокам. Его мокрые волосы были откинуты назад, открывая вид на лицо. Обеими руками он отодвинул их и весело улыбнулся, подойдя к Жану и плюхнувшись на покрывало. — Вода очень приятная, тебе стоит зайти. — Попозже, — согласился Жан. — Наслаждаюсь солнцем. — Он взглянул на Джереми и четко осознал, что упоминание солнца могло быть как отсылкой на гигантский шар света в небе, так и на того, кто сидел прямо рядом с ним. — Наслаждаюсь? — спросил Джереми, и Жан с легким раздражением понял, что Джереми не прикасается к нему. Они находились на расстоянии вытянутой руки. — Не «я наслаждаюсь?» Жан бесстрастно пожал плечами. — Ноа говорил, что мне следует выражаться менее формально. Я пробую. — И как оно? — Чуждо. — Немного экономит время. — Джереми, сейчас это сэкономило миллисекунду времени. — Да, но, знаешь, если их сложить, то быстро получатся целые секунды, — рассмеялся он, глядя на бесстрастный взгляд Жана. — Ты можешь прикоснуться ко мне, — предложил Жан и сам придвинулся поближе к Джереми. Сегодня Жан чувствовал себя смело; он не знал, было ли это из-за солнца, или от того, что терапия проходила хорошо, или благодаря Джереми, который привел его в такое хорошее настроение, а может в целом из-за всех трех вышеперечисленных причин, однако он был уверен в этом. Жан научился не задавать вопросов в хорошие дни. Когда расстояние между ними сократилось, Жан прильнул губами к загорелой коже Джереми и смог разглядеть веснушки, пляшущие на его плечах. Джереми тоже знал, что в хорошие дни не стоит задавать вопросов. Их глаза встретились, Жан глядел на него из-под ресниц, а широкая улыбка Джереми сверкала ярче любой другой на этом пляже. Он поднял лицо, и их губы нежно соприкоснулись. Джереми все еще был осторожен, потому что на Жане не было рубашки, но Жану не хотелось, чтобы он оставался таким сегодня. Поэтому Жан взял инициативу на себя, так как знал, что Джереми этого не сделает, и сильнее прижался ртом ко рту парня. Джереми был, мягко говоря, удивлен, однако охотно ответил, понимая, что Жан не против. Губы раскрылись навстречу друг другу, языки легко слились вместе, как и много раз до этого. Жан прошептал: — Прикоснись ко мне, — и Джереми задрожал, несмотря на неистовый жар. Дрожащая ладонь Джереми опустилась на грудь Жана — пальцы расположились прямо над сердцем. Жан поцеловал его сильнее только за это, ведь это было так в духе Джереми. Жан наклонился, прислоняясь к покрывалу и располагаясь чуть ниже Джереми, затем притянул того к себе, блуждая руками по его телу. Они забылись, несмотря на то что находились в публичном месте. Джереми держался поверх Жана так, чтобы их торсы не соприкоснулись, однако их рукам сегодня было позволено многое. Когда Жан пропустил случайный стон в рот Джереми, тот отстранился задыхаясь. — Эй, — мило улыбнулся он, подтягиваясь обратно. Его волосы торчали отовсюду… Жан даже не помнил, как провел руками по волосам Джереми. Настолько был хорош рот Джереми. — Не то чтобы я жаловался, но что на тебя сегодня нашло? — Сегодня хороший день, — ответил Жан. — Разве должна быть причина? — Нет, — сразу же выпалил Джереми. — Думаю, нет. И все-таки, я не хочу делать это здесь. Пойдем в воду, — он встал и протянул руку. Прежде чем Жан решил взять ее, он поднял палец и схватил свой телефон, который лежал в сумке, написав заметку, чтобы кое о чем не забыть. Запись в дневнике: «5. Ощущение солнца». Жан все еще не был уверен, имел ли он в виду солнце или Джереми, однако решил, что это не имеет значения и может быть как тем, так и другим. Он взял Джереми за руку и последовал за ним в воду. Горячий песок под ногами, прохладная на ощупь вода. Она шелком скользила по его коже; Жан улыбнулся. Джереми смотрел на Жана, а Жан — на Джереми, и что-то поселилось внутри него. Джереми, не изменяя себе, произнес то, о чем думал: — Как же чертовски ты красив. Жан сделал то, чего обычно не делал, и сказал то, что захотелось произнести: — Благодаря тебе я хочу никогда не переставать улыбаться, — затем, с улыбкой на губах, которая казалась чужой, странной и прекрасной, он толкнул Джереми в воду. Джереми легко поднялся, громко смеясь, и потянулся руками к Жану, чтобы быстро затащить того за собой. Жан позволил этому случиться и упал в воду; на мгновение голова погрузилась под воду — «Ты не тонешь, ты не тонешь», — он всплыл и обхватил Джереми всем телом, ненадолго закрыв глаза. Джереми, казалось, сразу понял, что произошло, и поэтому крепко прижался к Жану, приникнув губами к его уху: — С тобой все в порядке. Прости меня. — Не надо, — ответил ему Жан. «Ты не тонул, ты играл с Джереми». — Дай мне минутку, — «Ты не тонул. Ты играл с Джереми. Ты не тонул. Ты в объятьях Джереми, ты целовал Джереми, и никто тебя не мучил. Сегодня все хорошо. Ты не тонул». «Не тони. Его здесь больше нет, а ты есть». «Ты не тонул». Жан досчитал до двадцати, а затем отстранился, мягко улыбнувшись Джереми. — С нами все в порядке? — спросил Джереми; в его глазах одновременно было любопытство и испуг. Чтобы ответить ему, Жан наклонился и прижался к губам Джереми мягким, но крепким поцелуем. Джереми ответил на него, и они остались в объятиях друг друга. Жан обхватил бедра Джереми ногами, а руками — шею. Они легонько качались на воде и совершенно не обращали внимания на окружающих. Джереми зашел достаточно глубоко, что вода достигла их торсов, но не настолько, чтобы не доставать до земли. — Думаю, — начал Жан, проводя большим пальцем по губам Джереми, — ты — мое личное солнце. Джереми улыбнулся, и Жан почувствовал, как улыбка проникла внутрь него и заполонила собой все его сердце. — Думаю, ты — моя личная луна. — Получается, я более депрессивный из нас двоих. — Нет, — Жан усмехнулся. — Нет, но из нас двоих ты — красивее. Тихий, окруженный звездами, хранящий ночь. Ночью вся правда выходят наружу, сам знаешь. Ночью люди всегда другие. — Ты делаешь меня другим в течение дня; в такие дни, как сегодня, все кажется нормальным. — Что ж, именно поэтому солнце и луна нужны друг другу. Одно не может существовать без другой. Не говоря уже о том, что Земля бы развалилась. — Хочешь сказать, что наша любовь необходима для существования планеты? — Да, — Джереми снова засмеялся. — Да, именно так, — сейчас его глаза сияли, полные надежды и удивления, и Жан знал почему; ведь он использовал слово «любовь», хотя еще ни разу не говорил «Я люблю тебя». Время еще не пришло, но оно совсем близко. Ему просто нужно еще несколько хороших дней, несколько дней, чтобы настроиться на правильный лад. — Ты нервничаешь перед нашей первой игрой? — спросил он, меняя тему разговора. Джереми покачал головой. — Она товарищеская. — Может быть, — согласился он, — но мы все равно должны играть, будто это не так. — В этом мы расходимся, любовь моя, — Джереми наклонился, чтобы быстро чмокнуть его в губы, прежде чем продолжить. — Экси — это спорт, всего лишь спорт… — Это мой образ жизни. Я говорил тебе, что после окончания учебы мне придется работать на стадионе, иначе все будет бессмысленно. Джереми нахмурился, было странно видеть его таким. — Говорю тебе: ты не умрешь. Ты попадешь на стадион, но это не значит, что спорт важнее всего остального. — А что это — все остальное? — Экси никогда не полюбит тебя, — заявил Джереми; его улыбка вовсе испарилась. — Ты сам едва ли любишь его. Иногда я не уверен, играешь ли ты, потому что это все, что ты умеешь, или потому что правда хочешь, — когда Жан ничего не ответил, Джереми понял, что это правда. Жану не было смысла отрицать правду. Экси ничего для него не значил. Он не был одержим, как Кевин; не играл, потому что ему это нравилось, как Джереми, и не играл, потому что спорт был для него чем-то большим, как для Нила. Экси — это то, чем он был вынужден заниматься в качестве платы с того дня, когда его продали, и до самой смерти. — Получается, — осторожно начал Жан, — ты думаешь, что товарищеский матч заставит меня полюбить спорт? — Я просто хочу, чтобы тебе было весело, — ответил Джереми. — Хочу, чтобы ты выходил на поле и не просто побеждал. Я уже знаю, что ты потрясающий игрок. Я хочу, чтобы ты просто играл, ни о чем не думая. Это дружеский матч, он ничего не значит. — Ладно, — тихо произнес Жан. — Ладно? — Я постараюсь не воспринимать нашу первую игру так серьезно. — Ну, тогда ладно, — его брови взметнулись, когда Жан поместил оба больших пальца по бокам рта Джереми, потянув уголки вверх. Джереми улыбнулся и спросил: — Что ты делаешь? — Люблю, когда ты улыбаешься. Джереми поднял руки и сделал то же самое с Жаном. — Я тоже люблю твою улыбку.

***

— Джер, — тихо позвал Жан. Джереми прервал чтение и взглянул на Жана, сидящего лицом к нему на его же кровати. — Да? — спросил он, совершенно сраженный неожиданно пронзительным взглядом Жана. — Я хотел бы кое-что попробовать, — осторожно сказал он, забирая книгу и кладя ее на тумбочку, — если ты не против. Джереми понял, о чем просит Жан. Он мягко улыбнулся, а его взгляд стал ласковым. — Что ты хочешь попробовать? — щеки Жана горели, но он не отступал. Таково было твердое соглашение между ними. Они договорились делать что-либо физическое в первый раз только после обсуждения заранее. Жану это нужно было затем, чтобы убедиться, что Джереми осознает свои границы, а Джереми — потому, что ему было важно, чтобы Жан понимал, что он не из тех людей, кто берет то, что хочет, не обращая внимания на желания другого человека. — Я хочу, эм, не знаю точно, как это называется, — признался он. — Когда люди как бы трутся друг о друга, но в одежде? — он был рад, что не чувствует себя слишком смущенным; это напомнило ему, что он не смущается, потому что находится рядом с тем, с кем ему абсолютно комфортно. — О, — кивнул Джереми. — Гриндинг, фроттаж? Не уверен, как это называется; отстал от трендов. — Ты такой старик. — Я твой старик. — Джереми, блин, — рассмеялся Жан, и Джереми улыбнулся. — Так мы можем? — спросил он. Джереми тоже засмеялся и кивнул. — Будешь сверху? Если ты захочешь остановиться, так будет легче отстраниться. — Спасибо. — Конечно. Затем, застенчиво глядя друг на друга и немного смеясь, они сократили расстояние и поцеловались. Жан был уверен, что большинству пар не приходится разговаривать таким образом, прежде чем начать целоваться, но Жан был чрезвычайно благодарен за то, что он может вести такие разговоры каждый раз, когда они ему нужны. Правда, он не хотел, чтобы каждый поцелуй начинался с разговора, но он был рад, что получал их, стоило только захотеть. Это даровало ему желанную безопасность. Когда Джереми откинулся назад и позволил Жану нависнуть над собой, его мягкие губы начали неспешно двигаться, нежно открываясь для Жана под его напором. Жан чувствовал так много всего одновременно: страх перед неизвестностью, волнение, испуг, любовь, восхищение и неуверенность. Он позволил каждой эмоции взять над собой верх. Неважно, насколько хорошо он это делал; важно, что он отдавался тому, кто любил его. И неважно, что на них обоих была одежда; это все равно имело значение, ведь происходило на условиях Жана Моро, и ни на чьих больше. — А я могу прикоснуться? — прошептал Джереми. Жан быстро ответил: — Да. Руки Джереми начали мягко двигаться по бедрам Жана, притягивая того ниже, чтобы поравняться. Жан, в страхе и возбуждении, целовался быстро и жадно, заставляя Джереми смеяться, что вызывало и у самого Жана смех, тем самым все больше и больше расслабляя. Жан считал, что это лучшее, что было в их отношениях: они могли смеяться во время поцелуев. Жизнь Жана могла быть тяжелой, но он был благодарен, что в любви все было так просто. Жан отстранился, слегка вздрогнув, и спросил: — Я могу… начать двигаться? — прошептал он. — Да, — вздохнул Джереми. — Да. — Только не дергай меня за волосы, — мягко сказал Жан, прежде чем они вернулись к поцелуям. Джереми искусно работал языком, расслабляя Жана, пока тот хватался за свою смелость и позволял ей подпитывать себя. Нога Жана проскользнула между ног Джереми, наклонив его так, что по всему телу парня пронесся приятный гул, когда он надавил вниз. Жан начал двигаться. Поскольку Жан впервые занимался чем-то подобным, его концентрация затмила способность целоваться. Поэтому он предпочел головой прильнуть к плечу Джереми, прижимаясь к его шее и оставляя на ней ленивые поцелуи, когда мог. Джереми двигался под ним, подбадривая того на ухо; его руки скользили по бедрам и бокам Жана. На каждое слово Джереми Жан реагировал… Он вздрагивал или задыхался, иногда хныкал, когда Джереми шептал те три слова, от которых сердце Жана каждый раз словно увеличивалось втрое. Джереми прошептал: — Ты можешь… Господи… можешь немного сильнее, если… — он попытался сказать «хочешь», но Жан уже начал надавливать немного сильнее, двигаться чуть быстрее; стон, который вырвался из уст Джереми, вскружил Жану голову от желания. Жан двигался и двигался, под звуки стонов Джереми, трения штанов, растущего жара в паху и животе, направляющих его все выше и выше. Ему было так хорошо. Это было его. Он делал это по собственной воле. Жан придвинулся так, что их губы встретились; по большей части они тяжело дышали в губы друг друга, но это не имело значения. Все, что было важно, так это звуки и поцелуи, яркие глаза Джереми и сладкие слова. Жан чувствовал, как его нутро скручивается странным, но приятным образом; ощущал, как до странного легко способен достичь пика после всего, что произошло… но это Джереми, а с Джереми все по-настоящему и просто, легко и с любовью. Жан проделал это с собой, и, когда замедлился, Джереми развалился на части, — это было, черт побери, самое прекрасное, что Жан когда-либо слышал. Все началось и закончилось так быстро, что по завершении Жан оказался в полном замешательстве. Джереми держался за него, однако первое, что он спросил, было: — Тебе нужно немного пространства? Жан удивил даже самого себя, ответив: — Нет. Он держался за Джереми, выравнивая дыхание, пока тот не рассказал ему на ухо какую-то хреновую шутку, которая заставила Жана усмехнуться. Он прижимался к Джереми, пока не почувствовал, как все его тело с головы до ног заполонила совершенная, бесконечная любовь, повторяя снова и снова в голове: «Ты в безопасности, ты любим, ты в безопасности, ты любим, ты в безопасности…» Когда они разошлись, то привели себя в порядок и еще час читали в постели, прежде чем поцеловать друг друга на ночь. В ту ночь им пришлось спать в разных кроватях, потому что Жан не хотел испортить то хорошее, что уже произошло. Когда он устроился в своей кровати, то услышал вибрацию телефона. Он схватил его и посмотрел на экран. Джереми: «Спасибо, что доверился мне. Спокойной ночи, Жан Моро. Я люблю тебя». Жан улыбнулся и прошептал эти же слова в телефон, хоть Джереми и не услышал бы. Джереми, находясь в другой комнате, не слыша Жана, все равно знал, что Жан любит его в ответ.