Тридцать причин Жану Моро оставаться в живых | Jean Moreau's thirty reasons to stay alive

На следующий день, после матча с Воронами, Джереми и Жан впервые поссорились по-настоящему. Они спорили, как и все пары, но ссорились редко. В основном потому, что Джереми понимал Жана и был в курсе его предпочтений, а также потому, что Джереми очень трудно вывести из себя. Очевидно, вчерашнего настроения Жана, в сочетании с напором Воронов, было достаточно, чтобы его терпению пришел конец, хотя накануне Джереми говорил ему, что у них все хорошо. Жан не собирался поднимать эту тему, надеясь, что все само собой образуется, но, к сожалению, похоже, все оказалось иначе. Поэтому после обеда он вошел в комнату Джереми, забрал у него ноутбук и отложил на пол. Джереми не выглядел особо раздраженным, или ему очень хорошо удавалось это скрывать. Он улыбался, но не той улыбкой, которая нравилась Жану. — Ты в норме? — спросил Джереми. — Нет, — огрызнулся Жан; улыбка Джереми тут же испарилась от его резкого тона и ожесточенного взгляда. — И ты тоже; так, может, поговорим об этом вместо того, чтобы игнорировать друг друга? Джереми взмахнул рукой в сторону своей кровати, предлагая сесть. Когда Жан уселся, Джереми тихонько спросил: — Ты поговорил со своим психотерапевтом? — Почему это важно? — Это просто вопрос. — Поговорил, и она сказала то же самое, что я только что сказал тебе. Нам надо поговорить. — Хорошо, — Джереми скрестил руки на груди. — О чем ты хочешь поговорить? — Ты бесишься на меня. Рот Джереми дернулся. — Я не бешусь. И не злюсь на тебя. — И что тогда ты чувствуешь? — Раздражение, — Джереми положил руки перед собой и начал перебирать пальцы. — Разочарование, фрустрацию… — Все эти слова обозначают одно и то же. — Эй, — произнес Джереми, и Жану понравился тон его голоса. Он окрасился серьезностью, чего Жан и хотел с самого начала. Хотел, чтобы Джереми говорил все, что чувствует, потому что именно так всегда делал Жан, и если Джереми злился, то ему позволялось злиться точно так же, как и Жану. — Хреново, если они тебе не нравятся. Но все именно так. Жан решил надавить: — Скажи почему. — Что это даст? — серьезно спросил Джереми. — Чтобы я распинался, а ты бы потом мне все равно не поверил? Зачем напрягаться? Ах, вот оно что. — Так вот в чем дело? — хмыкнул Жан; сердце забилось сильнее. — Ты наконец-то устал от меня? Джереми испустил долгий вздох и вскинул руки. — Нет, дурень. Именно поэтому я и злюсь. Вот только не делай это самодовольное лицо, потому что понял, что я злюсь. Я злюсь, потому что прошло уже больше года, как мы вместе, и, Господи, я чувствую себя таким, блять, бесполезным. Ты не веришь мне, никогда, ни единому моему слову! Так какого черта я пытаюсь сделать тебе лучше, если ты не собираешься мне доверять? Жан огрызнулся в ответ: — Ты глупее, чем я думал, если правда считаешь, что я делаю это специально, лишь бы не верить тебе. Джереми вздохнул, удрученный тем, что его слова прозвучали не так, как он того хотел. — Я понимаю, что тебе нелегко; поверь мне, понимаю. Но иногда мне просто интересно, ты правда слушаешь, что я говорю, или просто слышишь кучу слов. — Это низко; я слушаю тебя. Думаю, ты знаешь, что я прислушиваюсь к тебе, как к никому другому, — пробормотал Жан. — Тогда почему? — серьезно спросил Джереми. — С какой стати ты попросил меня наказать тебя после той игры? Даже если ты ушел в себя, в то плохое место в твоей голове, — да, я знаю о нем, — из всего, что ты мог сказать или сделать, зачем ты попросил меня сделать это с тобой? Это я, Жан, я! Как будто я когда-нибудь подниму на тебя руку. Вот почему я злюсь. Не из-за того, что ты чувствуешь, а из-за того, что ты так легкомысленно предположил, что я могу так поступить с тобой. Честно говоря, Жан не думал об этом в таком ключе. Он полагал, что Джереми злился скорее из-за того, что он погрузился во мрак собственного сознания после всего прогресса, которого добился. Он понимал, что Джереми не одобрит его просьбу о наказании, но не думал, что до такой степени. Жан приложил все усилия, чтобы объясниться, но это оказалось не так-то просто. — Прости, что подумал так… о тебе. Я понимаю, даже тогда понимал, что это не то, о чем стоит тебя просить, но мысли унеслись непонятно куда, и я не успел среагировать. — Я понимаю, — прошептал Джереми. — Именно поэтому я и не хотел заводить этот разговор. Я собирался повозмущаться денек, а потом смириться. — Ну, так нельзя, — возразил Жан. — Нельзя постоянно защищать меня от своих чувств. Я хочу знать, что ты чувствуешь, чтобы наши отношения не рассыпались. — Что ж, меня беспокоит, что ты ставишь меня в один ряд с Рико. — Я не… — Ты поставил. Тогда ты сделал именно это. Согласен ты или нет, но ты это сделал. Может быть, не в таких радикальных масштабах, но ты думал, что я накажу тебя, или что ты заслуживал такого отношения к себе от меня, и это поставило меня с ним в один ряд. Жан понял, что не может оспорить эти слова. Все сказанное Джереми, — правда, и в каком-то смысле Жан должен винить себя в этом. Жан был вынужден признать, что, даже окунувшись во мрак, будучи более апатичным, чем обычно, он все еще отдавал себе отчет в том, что не должен был просить Джереми о таком. Или, по крайней мере, мог бы попросить об этом по-другому, например: «Если ты хочешь, чтобы я просидел на скамейке всю следующую игру, я так и сделаю». Жан сыпал отговорками, но не мог отрицать: он не очень-то старался выбраться из объятий темноты, хотя знал, что способен. Решил не выбираться. Слова Джереми в тот момент будто разрешили ему опустить руки, но это не значит, что они не прозвучали обидно. Оба они были правы в своих чувствах. — Прости меня, — вымолвил Жан. — Ты последний человек на этой планете, которого я мог бы сравнить с Рико. Я не это имел в виду. Джереми очень долго смотрел на него, пока его лицо не разгладилось. Он вздохнул и откинулся на кровати, уткнувшись головой в подушку. — Знаю, — пробубнил он. — Поэтому я и хотел провести день отдельно — чтобы успокоиться. Хотя, похоже, это хорошо, что мы поговорили начистоту. «Нет, — подумал Жан, — этого недостаточно». — Джереми, — голос сорвался, но он продолжал, — я не хочу, чтобы ты думал… Джереми устало улыбнулся. — Все в порядке, Жан. — Джереми… — И ты меня прости… — Я люблю тебя. Он прервал Джереми на середине фразы, поэтому его рот остался открытым. Он глядел на Жана так, будто видел впервые в жизни, прижавшись спиной к подушке, словно боясь пошевелиться. Само собой, Жан отчаянно нуждался в том, чтобы он пошевелился, потому что он наконец-то, наконец-то сказал то, что так долго собирался произнести. И не важно, что они были в разгаре ссоры; ну, то есть, важно, но не так сильно, учитывая произнесенные слова. Жан смог сказать это сейчас, потому что они ссорились, и потому что между ними все в порядке — было и будет. — Ты… — Джереми сглотнул. — Ты серьезно? — Да, — подтвердил Жан и наконец-то, наконец-то почувствовал, как все выплеснулось наружу. Апатия предыдущего дня, боль натруженного тела, эмоции, возникшие во время этого спора и всех дней, проведенных с Джереми, наконец, выплеснулись. Дать волю слезам получилось гораздо легче, чем когда-либо за долгое время; Жан не пытался их сдержать. Ведь это бессмысленно — ему нечего бояться. Он может быть таким, какой он есть, с этим человеком; понимая, что Джереми всегда примет его. Примет, полюбит и никогда, никогда не причинит боль. Джереми наклонился вперед и открыл рот, чтобы попросить разрешения прикоснуться к Жану, но, прежде чем успел это сделать, Жан рукой обхватил его запястье. На краткий миг он удивился тому, что движения Джереми столь легки, ведь он еще не успел прийти в себя; Жан не стал долго раздумывать над этим. Джереми сиял настоящей, искренней улыбкой, большими пальцами вытирая слезы, катившиеся из глаз Жана. — Почему сейчас? — только и спросил он. Жан слабо рассмеялся над самим собой: — Потому что ты совсем на него не похож. Каждый день я радуюсь, что ты на него не похож. Прости меня, я просто… — он покачал головой, подавшись вперед и прикоснувшись ко лбу Джереми своим, а затем и кончиком носа к его. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, — слова свободно выпархивали из его уст. Джереми рассмеялся вместе с Жаном и приник к его губам. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он ему в губы. Жан жадно поцеловал его в ответ; их руки лежали на лицах друг друга. Они целовались и целовались, пока Жан не начал ощущать его всем телом и пока Джереми не сделал то, что делал всегда, — начал смеяться при каждом поцелуе. Целовались до тех пор, пока не оказались в объятиях друг друга и не легли на кровать, переплетясь конечностями. Джереми покрывал поцелуями все лицо Жана; хоть и слова, которыми они перебрасывались до этого, не забылись, они оба были вполне уверены в своих отношениях и что ссора может подождать. Было слишком хорошо. Было лучше. Они так долго лежали вместе, что Жан потерял счет времени. Не проверяли телефоны, не вставали, чтобы попить воды или перекусить. Так и лежали друг с другом, разговаривая ни о чем и обо всем, с переплетенными ногами и слезами Жана, срывающимися с губ Джереми. Джереми, пребывая в прекрасном расположении духа и, очевидно, потрясенный признанием, даже заговорил по-французски. Он делал это либо когда чувствовал себя легко — счастливо и умиротворенно, — либо когда пытался соблазнить Жана и, в редкие моменты, как накануне, когда хотел утешить Жана и слегка поддразнить команду. Жану нравился именно первый вариант — когда Джереми говорил по-французски, когда ему было легко и радостно. Умиротворенно. Жан обожал это. Джереми не очень хорошо знал французский, но некоторые предложения произносил достаточно хорошо, хотя любой француз наверняка заключил бы, что Джереми Нокс — явно не носитель языка. Но даже при этом Жан мог часами слушать, как Джереми говорит на родном для него языке. Они принялись перебрасываться фразами: Джереми начал: — Tu as des beaux yeux, — «У тебя красивые глаза». И Жан ответил: — Tes yeux, j’en rêve jour et nuit, — «Я мечтаю о твоих глазах днями и ночами». — Je ne peux pas vivre sans toi, — «Не могу жить без тебя». — Tu es l’amour de ma vie, — «Ты любовь всей моей жизни». — Je t’aime de tout mon coeur, — «Люблю тебя всем сердцем». — Вот она, — на английском прошептал Жан в губы Джереми, — моя девятая причина, — он говорил так, будто плакал или умолял о чем-то, и, возможно, так оно и было; он не был уверен, что именно сейчас чувствует, кроме всепоглощающей любви. — Так и запишу: твои французские речи. Джереми хихикнул, романтично полусомкнув веки. — Мои попытки вести эти французские речи. Жан усмехнулся и очертил девятку на шее Джереми, легонько пощекотав его. — Номер девять, — он нежно поцеловал Джереми, с любовью прошептав: — Джереми, пытающийся говорить по-французски.