Тридцать причин Жану Моро оставаться в живых | Jean Moreau's thirty reasons to stay alive

Рене позвонила точно по расписанию. Жан не сразу понял, что это она, несмотря на то что каждые три дня в одно и то же время звонила именно Рене. Не понял только потому, что корпел над домашним заданием и не чувствовал ничего, кроме усталости и раздражения, когда поднял трубку. — Алло? Голос Рене Уокер звучал очень приятно, как перезвон ветра — мелодичный, будто не из этого мира. Он сразу же расслабил позу Жана. — Привет, Жан. — Рене, привет, извини, — он вздохнул, отбрасывая ручку на книгу. Затем встал с пола, потянулся и подошел к дивану — завалился на него и улегся поудобнее. — Я делаю домашку, и она невыносимо ужасна. — Хочешь, я перезвоню попозже? — ласково спросила она. — Нет, мне бы не помешал перерыв, правда. — Как ты? Жан вздохнул. Когда Рене задавала этот вопрос, ее слова имели бо́льший смысл, чем тот, который люди обычно вкладывали в эту фразу, — ведь им обычно все равно, каким будет ответ. Этим она очень походила на Джереми. Когда она спрашивала, как у кого-то дела, она на самом деле хотела узнать о самочувствии, потому что ей было не все равно. — Хорошо, — пробубнил он. — В последнее время я был немного раздражительным и вспыльчивым, но это все из-за универа. Он сводит меня с ума, — отчитавшись об этом кошмаре, вскоре задал вопрос: — Расскажи о себе, что нового? Рене тоже вздохнула, и Жан заметил, как голос ее начал звучать чуть ниже и более устало: — Ну, мы все пытаемся решить, что делать. Наш отпуск длиною в год рано или поздно закончится, и нам всем придется искать работу. Не то чтобы мы противились этому, но я не уверена, стоит ли мне заниматься этим дальше. — В смысле? — Я думала о Корпусе мира, — призналась она, и по тому, как она это произнесла, Жан понял, что оказался первым человеком, с которым она решила поделиться. — Но если я пойду на это, тогда мне придется надолго расстаться с Эллисон и Дэн. И я не уверена, что думаю по этому поводу. А как ты считаешь? Опять же, она не задавала вопрос как все люди — по привычке, а потом все равно делала то, что хотела. Если Рене спрашивала мнение, значит, просила совета — и делала она это нечасто. Насколько знал Жан, она была более чем способна позаботиться о себе самостоятельно. Однако на этот раз речь шла не о физической угрозе, от которой она могла бы отбиться. А об идее, воплотив в жизнь которую, она рисковала оказаться в разлуке с людьми, которых любила. С подобным очень трудно смириться. — Думаю, Эллисон и Дэн вряд ли захотели бы стать причиной того, почему ты решила отказаться от своих желаний, — он поморщился от собственного ответа; ему не понравилось, как он прозвучал. Порой его язык жил собственной жизнью, когда он пытался что-то объяснить, но Рене, казалось, прекрасно поняла, что он имел в виду. Рене хихикнула по ту сторону трубки. Он представил, как она кивает и улыбается ему той самой любимой улыбкой — милой, почти застенчивой. — Ты точно прав. — Думаю, они бы тебя подбодрили. — Знаю. — Это одна из проблем, да? — Да. Жан слишком часто разговаривал с Рене о своих проблемах и прогрессе выздоровления, поэтому сейчас ему приятно поговорить о ней самой. Не потому, что ему нравилось, что у Рене есть проблемы; его радовало, что она обратилась за советом именно к нему. — Можешь рассказать. Она снова вздохнула. — Я боюсь оставлять их. — Потому что… — Все мы наконец-то обрели семьи, — в ее голосе звучало недовольство. — Наконец получили то, чего хотели, включая нас троих. У нас все так хорошо. Если я уеду… — Если ты уедешь, — легко возразил Жан, — они будут ждать, пока ты не вернешься. Ничего не изменится. — Ты уверен? — Если я что-то и узнал обо всех этих странных людях, которых вы с Кевином упорно совали мне в лицо последние два года, так это то, что они никогда не изменятся. Это касается и тебя. Они не оставят тебя и будут ждать. Будет тяжело, и тебе, возможно, даже станет одиноко, но я не думаю, что от этого ваши отношения хоть как-то пострадают. — Боже, Боже, — посмеялась Рене. — Когда ты успел стать таким мудрым? — Это все Джереми, наверное, — усмехнулся Жан. — Его позитивный настрой наконец-то передается и мне. — Вряд ли. Думаю, ты изменился, потому что захотел измениться. Жан пожал плечами. — Может быть, и то, и другое. — Может быть, — согласилась она. — Как он? — Джереми? Он — Джереми. Такой же, как и всегда. Такой же радостный и яркий, как солнце. — Логично, что он родом из Калифорнии. Вы двое… вы — солнце и луна. — Да, — ответил Жан. — Я и сам часто чувствую себя так. Раньше меня это угнетало, но, похоже, одно без другого существовать не может. — Именно так. Смотря на все эти отношения, завязывающиеся вокруг меня, кажется, что никто из нас не сможет существовать без другого. Вернее, сможем существовать, но не жить. Жан обдумал это, прежде чем спросить: — Так ли уж плохо зависеть от других людей? — Я так не думаю. Ни один из нас не превратил другого в единственный смысл жизни. Каждый из нас решил встать на ноги, потому что люди вокруг дали нам причины для этого, но дальше мы шагаем рядом с ними — на равных. А не так, будто нас тащат за собой против воли. Жан, которому не захотелось, чтобы этот разговор перетек в русло глубины и депрессивности, отшутился: — Как хорошо, что у тебя под боком как раз есть двое таких. Рене тихонько хихикнула в ответ. — Это правда, у меня все не так плохо, как у других. — Похоже на то. — Что ж, — вздохнула Рене, — мне пора идти. — Ага, — с улыбкой ответил Жан. — Спасибо за звонок. — Тут такое дело, — начала она, вновь звуча тише, — я не смогу часто звонить, наверное, когда приеду туда. Жан не расстроился так сильно, как ожидал. Конечно, Рене сыграла важную роль в его выздоровлении. По правде говоря, она спасла ему жизнь, вытащив из Гнезда, привезя к Лисам. Он в долгу перед ней. И, действительно, теперь она не столько тащила его, сколько шла рядом, как равная. Как партнер. — Ты можешь писать мне. — Звучит неплохо, — пробормотала она. — Рене. — Да? Жан сказал ей то же самое, что она говорила ему в каждом телефонном разговоре с тех пор, как он переехал в Калифорнию: — Все будет хорошо, — он закрыл глаза, переполненный усталостью — в основном от домашней работы, а также градуса напряжения этого разговора, но на самом деле не будучи напряженным вообще. — Спасибо, Жан. — Не за что. Я позвоню тебе через три дня. — Три дня, — согласилась она, и они повесили трубки. Телефон плюхнулся Жану на грудь, а веки отяжелели и закрылись, погружая его в дрему. Последняя мысль, успевшая промелькнуть в сознании перед тем, как сон утянул его в свои объятия, была: «14. Рене звонит каждые три дня».