Тридцать причин Жану Моро оставаться в живых | Jean Moreau's thirty reasons to stay alive

Четыре дня назад Жан и Джереми отправились в цветочный магазин. И пошли туда потому, что в тот вечер Джесс, — которая обучалась по специальности «драматическое искусство», — собиралась участвовать в спектакле, и она потребовала, чтобы все либо принесли ей цветы, либо даже на пороге не появлялись. Она сказала это в шутку, но Джереми испугался ее речи настолько, что настоял, чтобы они с Жаном пошли и вместе купили ей букет роз. Жан никогда не проявлял интерес к цветочным магазинам, но все равно решил сходить за компанию. Лучше так, чем проводить день в одиночестве, сидя в общежитии и ничего не делая, ни с кем не разговаривая. Цветочный представлял из себя крошечное местечко всего в двадцати минутах ходьбы от кампуса; погода оставляла желать лучшего — очень ветрено, поэтому Джереми с Жаном поехали на автобусе, а не пошли пешком. Цветочный магазин, само собой, встретил их характерным и ярким запахом. На прилавке стояли букеты, которые можно было собрать на заказ, добавив открытку с надписью; рядом — едва различимая Жаном дверь подсобки. В отдалении — у стен — разместились холодильники с прозрачными дверками — внутри были видны цветы. А прямо над прилавком под низким потолком висел крест, с которого свисали четки. Жан уставился на него. Он понятия не имел, как относится к Богу. Затем отвернулся и взял Джереми за руку, чтобы успокоиться. — Здравствуйте, — поприветствовала пожилая женщина из-за прилавка. Жан, которому постоянно казалось, что у всех вокруг есть проблемы с его сексуальностью, напрягся, но она не обратила внимания на их переплетенные руки. — Чем я могу вам помочь? — Здравствуйте! — Джереми усмехнулся. — Вообще, я здесь, чтобы купить несколько роз для подруги. Она играет в спектакле, и, если я ничего ей не подарю, она учинит настоящий скандал. — Конечно, дорогой. Только красные розы? — Нет, думаю, их я приберегу для Ноа… — пробубнил он себе под нос, оглядываясь вокруг. Пожилая женщина явно не знала, кто такой Ноа, но продолжила говорить так, будто знала: — Вы бы хотели, чтобы цвет что-то символизировал? — Джереми кивнул и потянул Жана за собой, наслаждаясь тем, как тот осматривает магазин, пока они идут к розам. — Вы сказали, она играет в спектакле? — Да, — Джереми кивнул, наклоняясь, чтобы послушать розы. Жан тут же достал телефон свободной рукой и сделал снимок. Когда это привлекло внимание обоих, его щеки вспыхнули, и он пробубнил: — Извините… Джереми не подал виду и торжествующе улыбнулся; даже пожилая женщина заверила его: — Не беспокойся, милый. Любовь — самая прекрасная вещь на свете. Я знаю это лучше всех, — и показала ему свое обручальное кольцо. — Это единственное, что остается надолго, даже когда кого-то уже нет. Жан слегка склонил голову: — Я сожалею о вашей утрате. — Спасибо, — она ласково похлопала его по плечу, что для нее вышло очень легко, учитывая, что она была вдвое ниже Жана. — Он тоже был хорошим человеком, управлял этим местом гораздо лучше, чем я. — Сомневаюсь, — ответил ей Джереми, тепло улыбнувшись. — Ты очень мил, дорогой, — хихикнула она. — Ну, я думаю, тебе подойдут желтые розы, — она указала на них. — В викторианскую эпоху они означали ревность, но сейчас их связывают с дружбой и счастьем. Опять это слово. «Счастье». Джереми поднял вверх их с Жаном руки, чтобы почесать нос, прежде чем воскликнуть: — Беру дюжину! — он поцеловал костяшки пальцев Жана и вновь свесил руки меж их тел. — Пойду подготовлю их для вас, — любезно сказала она. — Осмотритесь пока, вернусь через парочку минут. — Спасибо! Она ушла, а Джереми и Жан начали бесцельно бродить вокруг. Жан без особого интереса разглядывал каждый цветок, пока чуть не рухнул на высокую вазу с интересным на вид растением, стоящим в ней. Это был довольно большой цветок с шестью торчащими массивными лепестками и корнями, — Жан не был уверен, что это корни, но лучшего слова не подобрал, — выходящими из центра. Ослепительно белыми, настолько белыми, что казалось, будто они пронзают глаза насквозь. Он наклонился, — запах не очень насыщенный, сильно напоминающий сливки. Расслабляющий; чем-то напомнивший Жану ваниль, хотя совсем на нее непохожий. — Вам нравятся лилии? — удивилась пожилая женщина, заставив его резко отпрянуть. Джереми хихикнул. — Должно быть. Его не так-то легко удивить. Жан зыркнул на него, но Джереми только улыбнулся в ответ. — Они очень красивые, — признал он, глядя на нее. — Разве они не подойдут для спектакля подруги? Пожилая женщина коснулась одного из лепестков. — Не совсем, милый. Они означают многое, но сейчас используются для похорон. Означают и дружбу, но чаще — соболезнования. — Ох, — подавлено выдохнул он. — Говорят, лилии символизируют уходящую душу, и что когда она попадает на небо, снова становится чистой и невинной. Жан почувствовал, как снова напрягся, и Джереми, должно быть, ощутил это в сцеплении их рук, потому что придвинулся ближе, прижавшись лицом к его плечу. Жан едва не опустил голову на голову Джереми, но, поскольку они находились на людях, просто принял поддержку и сохранил ее глубоко в сердце. — Значит, это единственный способ? — спросил он ее. — Душа сможет обрести покой, только покинув мир? Пожилая женщина, должно быть, разглядела в выражении лица Жана нечто такое, о чем он сам не подозревал, потому что улыбнулась ему так мягко, что у Жана сердце защемило. — Видите это? — она указала на крест, но Жан не посмотрел на него, а только кивнул. — С этим моя душа обретает покой. Я молюсь каждый вечер перед сном, молюсь Богу, моему мужу, всем моим близким там, наверху. Я знаю, что моя душа обретет покой, потому что у меня есть вера. — Не думаю, что у меня она есть… — ответил ей Жан. — Тебе она не нужна. Каждому свое, дорогой. Этот мальчик, прямо здесь, — она похлопала по груди засиявшего Джереми, — он смотрит на тебя так, будто никогда в жизни не видел никого красивее. Ты выбрал единственный цветок, который имеет отношение к чистоте души. Это значит, что ты выздоравливаешь, милый, и твоя душа будет в полном порядке. — Как вы поняли все это только по одному цветку? — Потому что у хороших людей всегда добрая душа. Жан грустно улыбнулся. — Откуда вам знать, что я хороший человек? — Не думаю, что твой паренек практически висел бы у тебя на руке, не будь ты хорошим человеком. Когда Жан перевел взгляд на Джереми, тот усмехнулся и потянулся чмокнуть его в нос. Жан хихикнул, а Джереми обратился к пожилой женщине: — Мы возьмем еще и лилию. Это было четыре дня назад. Когда Жан вошел в свою комнату уже сегодня, то остановился на пороге. — Эм, Джереми? Комната была до верху набита лилиями. Не осталось ни местечка, чтобы без опаски протиснуться, — приходилось действовать стратегически и осторожно, чтобы не опрокинуть ни одну из ваз и чаш, — некоторые лилии были срезаны так близко к цветку, что плавали в чашах с водой. Хоть запах каждого отдельного растения и не был слишком интенсивен, они заполонили комнату, поэтому аромат вскружил Жану голову. Пахло приятно, и поэтому он улыбнулся. «Нужно будет записать позже», — подумал он. «15. Я узнал, что мне нравится запах лилий. Наша с Джереми комната теперь вся забита ими. Он немного переборщил. Я улыбнулся». Джереми вышел из своей комнаты, как и всегда ухмыляясь. — Ну, как тебе? — Ты весь цветочный скупил? — спросил Жан, закрывая дверь и опуская сумку на пол. Джереми хихикнул и подошел поцеловать его. Мягко, как и обычно, но в этот раз в его губах чувствовалось что-то иное. Что-то голодное и жаждущее. — Я просто хотел сделать что-нибудь приятное. — И? — уточнил он, отстраняясь и глядя на Джереми с приподнятой бровью. Джереми вздохнул и подтянул Жана к себе на диван. — И я хотел тебя кое о чем спросить. — Хорошо, — согласился он. Джереми нежно улыбнулся и взял лилию, зачесав назад волосы Жана и заложив ее за ухо. Жан мягко улыбнулся, и Джереми заулыбался сильнее — настолько широко, что от глаз остались одни щелочки. — Ты можешь мне отказать, хорошо? Я просто спрошу, и если ты откажешься, то ничего страшного. Жан сглотнул, сердце пропустило удар. — Хорошо. — Помнишь, мы мастурбировали друг другу? Ну, я подумал — или понадеялся, — ну, то есть, как я уже сказал, мы не обязаны, и я не буду просить снова, если ты не захочешь, но, может быть, мы можем попробовать без одежды? Просто я думаю, что у тебя все очень и очень хорошо получается, и, возможно, мы могли бы поэкспериментировать. Если не получится, сможем остановиться в любой момент. Я просто решил спросить, потому что… ну… да, — он оборвался на полуслове, тихонько хихикнув себе под нос. Этим смехом он явно старался отогнать неловкость, — Жан разглядел в его глазах дискомфорт и нерешительность. Что удивительно для самого Жана, ему не пришлось долго думать над вопросом. Он считал, что прийти к ответу будет сложнее, но тем не менее и сам долго размышлял об этом; хоть он все еще не был готов к чему-то большему, его интриговала идея попробовать раздеться со своим парнем. Кроме того, пройти весь путь возможно только экспериментируя, пробуя и испытывая судьбу. Жан верит, что Джереми подхватит, если он полетит вниз. — Хорошо, да, можем попробовать. — Что? — спросил Джереми. — Серьезно? — Серьезно. — Хорошо, хорошо, классно. То есть мы можем… Джереми беспокоился сильнее Жана, поэтому последний подался вперед и захватил его губы в поцелуй. Они продолжали целоваться, пока оба не отбросили свои страхи, однако раздеться, — как они тихим шепотом договорились, — нужно было глядя друг на друга. Если Жан сможет это выдержать, тогда они продолжат. Ему не хотелось отвлекаться на поцелуи, хотелось обнажиться перед своим мужчиной и увидеть Джереми в ответ. Джереми разделся первым: встал и снял с себя все. Жан ошеломленно сидел, пытаясь усмирить свое сердце. Он все ждал, когда же страх возьмет над ним верх, но этого не происходило. Успокаивал себя, внутренне проговаривая: «Ты видел его без рубашки сотни раз, целовал его сотни раз, ощущал его руку на себе сотни раз; вы делали все это по отдельности, а теперь просто делаете это вместе». Джереми так красив. Мускулы выделяются на подтянутом теле, — как и у самого Жана, — а кожа загорелая, с россыпью веснушек на плечах, и эта широкая улыбка. Жан впился в него взглядом и сосчитал до двадцати: от одного до десяти по-английски, от одиннадцати до двадцати по-французски, прежде чем встать и начать раздеваться. От него не скрылось учащенное дыхание Джереми; оставшись полностью нагим, он взял Джереми за руку и положил ее на свое сердце. — Подожди, — призвал его Жан, и Джереми подчинился. Они подождали, пока сердце Жана выровняет ритм, — беспокойство грызло его, хоть страх и затих. Успокоившись и по-настоящему соединившись со своим телом, он прикоснулся к Джереми. Тела двигались навстречу друг другу, и Джереми жалобно постанывал от соприкосновения кожи к коже — того, к чему привык, но чего так давно не ощущал. Жан, который еще ни разу не обнажался перед любимым, едва ли не всхлипывал. Одного этого — простого нахождения в объятиях Джереми — оказалось достаточно, чтобы превратиться в дрожащее нечто. «Так вот, что это такое — обнажить себя в любви». По коже пробегали электрические заряды то ли от того, каким горячим ощущался Джереми, то ли от того, как похолодел Жан. Он расцеловывал веснушки на плечах Джереми, решив, что они ужасно похожи на звезды; и так они опустились на диван. Без слов прильнули друг к другу. Джереми — под Жаном; Жан неспеша и очень, очень медленно бродил руками по изгибам тела Джереми. Джереми осторожничал — не прикасался к нему без разрешения и, даже получив его, скользил лишь по знакомым местам. Грудь, спина, эрекция, но не более того; избегал прикасаться к затылку и волосам Жана. Джереми мягко и нежно поглаживал его, когда они начали приближаться к оргазму. Они продолжали наслаждаться друг другом — медленно, как никогда прежде. Жан нашел это прекрасным — вот так распасться на части, лежа обнаженным с любимым человеком. В целом раздеться со времен Гнезда. Целовать чью-то голую грудь, пока кто-то шепчет: «Я люблю тебя», а после целует шрамы; сердцем чувствовать любовь к себе, ко всему себе. Джереми смахнул слезу, скатившуюся по лицу Жана, когда тот кончил. Они все продолжали лежать, нагие, вместе. Жан поверх Джереми — окутанные запахом лилий; и чувство расцвело в груди Жана: его душа, возможно, все-таки чиста.