Тридцать причин Жану Моро оставаться в живых | Jean Moreau's thirty reasons to stay alive

Джереми и Жан ждали сеанса терапии последнего, и Жан был глубоко раздражен. — Расслабься, — попросил Джереми хоть и мягко, но несколько нервно. Они говорили об этом весь день, и его спокойствие, наконец, начало трещать по швам. — Не могу расслабиться, — огрызнулся Жан. Это место вызывало у него тупую тревогу: белые стены, миленькие голубенькие цветочки в вазе. Он ненавидел здесь все. Ненавидел, что все еще приходит сюда, после стольких дней. Хотел наконец покончить с этим. Он понимал, что не способен ускорить процесс, но так устал. — Боже, — Джереми покачал головой и взял лежащий перед ним журнал, начав без особого интереса листать его. Жан наблюдал за ним: Джереми беззаботно перелистывал каждую страницу, нисколько не беспокоясь, что он снова здесь, рядом с Жаном — ждет, когда тот на час уйдет на терапию. Когда все закончится, Джереми сделает то же, что и всегда: встанет, потянется, улыбнется и спросит, куда Жан хочет пойти на обед. Вся эта ситуация, их нынешнее положение и мысль о том, что будет после того, как все закончится, просто выводили его из себя до дичайшей, крайней степени. Он понимал, что поступает совершенно неразумно, но ничего не мог с собой поделать. Он злился не потому, что Джереми был мил, а потому, что Жан не чувствовал, что правда заслуживает этого. — Может, перестанешь на меня глазеть? — спросил Джереми. — Тогда перестань быть таким раздражительным, — ответил Жан. — Я раздражительный? — Джереми ошеломленно посмотрел на него. — Это у тебя сегодня ужасное настроение и это ты вымещаешь его на мне; да что с тобой? — Ну, не все же время нам быть солнечными и радостными или яркими и сияющими. — Ох, не цитируй мне «Анатомию Страсти», ты, мелкий… — но Джереми, такой непохожий на Жана во всех отношениях, придержал язык за зубами, а затем медленно вдохнул и выдохнул. — Жан, почему ты расстроен? Ну, я понимаю, почему ты расстроен, но, может быть, тебе стоит самому сказать, почему ты расстроен. Жан возмущенно скрестил руки. Это он тоже ненавидел — только прямо сейчас: Джереми видит его насквозь, в то время как сам он себя до конца не понимает. — Я думал, для этого и нужна эта ебаная терапия. — Для этого и нужна эта ебаная терапия, — сказал Джереми; в подобном контексте слово «ебаная» звучало так странно из его уст. — Но я хороший слушатель, думаю, ты это знаешь. Итак, продолжим: в чем дело? Жан вздохнул. — Я ненавижу, что ты продолжаешь приходить сюда, — с легкостью произнес он. Как бы Жан ни был зол, ему было довольно легко говорить о своих чувствах в этом месте, в присутствии Джереми. Гнев не утихал, но Джереми каким-то образом всегда распалял Жана настолько, чтобы он все же выразил свои чувства. Всего мгновение, — но Джереми выглядел обиженным. — Ты не хочешь, чтобы я был здесь? — Нет, я хочу, чтобы ты был здесь, но мне не нравится, что ты нужен мне здесь, —объяснил он, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Жан не хотел позволить им пролиться, поэтому прижал ребра ладоней к глазницам и проговорил сквозь стиснутые зубы: — Тот факт, что я все еще должен приходить сюда с кем-то. Факт, что я не могу никуда пойти один. Я уже должен быть достаточно самостоятельным, разве нет? Я не должен быть таким, как сейчас. Я хочу иметь возможность ходить куда-то самостоятельно. Джереми вздохнул и нежно похлопал Жана по колену, и, поскольку Жан был огорчен, зол и напуган одновременно, он схватил руку Джереми и крепко сжал, резко выдохнув через нос. — Все хорошо, — мягко сказал ему Джереми. — Не хорошо, — прошептал Жан. — Хорошо, — настаивал Джереми. — Все это станет легче. Жан вздохнул и устало взглянул на него. — Ты всегда так говоришь. — Я говорю так, потому что это правда. — Ты не знаешь… — Когда мы впервые встретились, ты даже не мог в одиночку сидеть в общаге, помнишь? — спросил Джереми и подождал, пока Жан смущенно кивнет, прежде чем продолжить: — Но с каждой неделей тебе становилось все лучше и лучше, пока ты не доверился мне настолько, что понял: если я уехал, это не значит, что ты не будешь в безопасности. Если я ушел, это не значит, что я не вернусь. Теперь я могу оставлять тебя на несколько часов в общаге, а когда возвращаюсь, ты в полном порядке. — Но… — Теперь мы с тобой можем раздеваться. Теперь ты для меня — открытая книга. Ты достиг огромнейшего прогресса, Жан, хочешь ты этого или нет. Это, — он указал на кабинет психотерапевта. — Я, сопровождающий тебя, — это ничто. Это мелочи по сравнению со всем остальным. Я знаю, что тебе так не кажется, но это правда. И я даже не хожу с тобой все время. Просто… зачастую. Жан с грустью вздохнул и кивнул. — Похоже, я просто устал, — он имел в виду — устал ментально, и Джереми это прекрасно понял. — Я знаю, любовь моя, знаю, — Джереми провел рукой по его волосам, по лицу, большим пальцем коснулся нижней губы Жана. — Ты такой сильный и такой храбрый. Я знаю, что ты страдаешь, но ты так далеко продвинулся. Жан вздохнул и подался вперед, захватывая губы Джереми в поцелуй. Они плавно двигались друг навстречу другу — мягкие и знакомые. В этом не было ничего необычного, ничего больше, чем просто соприкосновение губ, — напомнил самому себе Жан. Когда они отстранились друг от друга, Жан положил голову Джереми на плечо и закрыл глаза. До начала приема оставалось еще семь минут. — Я не думаю, что заслужи… — Мы заслуживаем друг друга, — беспрекословно и безапелляционно, но в то же время мягко, перебил его Джереми. Ни единой возможности возразить. Учитывая его легкий и веселый характер, люди часто забывали, насколько суровым способен он быть. Насколько лидером он был. Он понимал, когда нужно взять себя в руки, а когда уступить, и как отстоять себя в любой ситуации. В этом Жан завидовал ему. Джереми прикоснулся губами к волосам Жана и по-французски прошептал: «Tu es tout pour moi», — «Ты — мое все». Жан улыбнулся, но держал глаза закрытыми. Он ни за что не забудет французский, насколько бы ни привык говорить по-английски. Однажды он вернется домой, держа Джереми за руку, поговорит с жителями своего города, вдохнет воздух и покажет Джереми свой город. Все обретет смысл. Жан ответил: — Tu es ma joie de vivre, — «Ты — счастье моей жизни». — Je ne peux pas vivre sans toi, — «Не могу жить без тебя». — Je veux être avec toi pour toujours, — «Хочу быть с тобой всегда». Джереми обвил руками подбородок Жана и приподнял. Пристально посмотрел ему в глаза тем самым непоколебимым взглядом — взглядом, говорящим, что никто не сможет сказать ему ничего, что заставило бы его думать иначе. — Мы будем, — пообещал Джереми. — Ты и я, навсегда. — Навсегда, — перекатывалось у Жана во рту, в сердце, в голове. Это не пугало его, абсолютно нет. Сейчас он не видел своего будущего без Джереми. — На что, по-твоему, похоже наше «навсегда»? Джереми улыбнулся, — глаза загорелись от одной только мысли об этом. Жан проследил за его улыбкой. Она будто зажгла свет. — Будущее, любовь моя, блестящее. Мы с тобой в одной команде, я, само собой, капитан… — Боже. — Тс, — Джереми усмехнулся. — Будем много путешествовать в свободное время; думаю, нам такое подходит. А когда выйдем на пенсию, сыграв и выиграв свой последний матч, купим ферму, — он посмотрел на Жана краем глаза. Когда Жан улыбнулся в ответ на это, Джереми продолжил: — Может быть, в сельской местности, может быть, даже в Канаде. Или во Франции. Мне все равно, правда. Пока я с тобой, я более чем доволен. — Ферму, — Жан кивнул. — Звучит неплохо, — мысль не только об этом, но и о будущем в целом восхитила его до глубины души. Тот факт, что он будет достаточно хорош, чтобы попасть в профессиональную команду и даже прожить долгую жизнь и дожить до пенсии. Ему вспомнилось время, когда он и помыслить не мог, что окончит школу. Жан улыбнулся: — Навсегда, хах? Ты готов быть рядом со мной все это время? Джереми кивнул. — Еще бы. От меня так просто не отделаешься, дружище, — и сверкнул своей улыбкой, озаряющей целый мир, а Жан хихикнул в ответ, потому что только сумасшедшему пришло бы в голову отделаться от Джереми Нокса. Жан полез в сумку и достал свой дневник, отцепил ручку и записал: «16. Я все еще не могу никуда ходить в одиночку, но Джереми всегда ходит со мной. Он говорит, что дальше будет легче. Я начинаю ему верить». Жан с нежностью посмотрел на него и тихо спросил: — Ты не будешь против, если я расскажу об этом психотерапевту? — он указал на них обоих, а затем постучал костяшкой пальца по списку и только что записанной строчке в нем. Джереми кивнул. — Делай все, что нужно, — ответил он; дверь открылась, и милая женщина вышла наружу, улыбнувшись им. — Я буду здесь, когда ты закончишь, — и поцеловал руку Жана. Жан улыбнулся. Да, дальше будет легче, но пока что и этого вполне достаточно.