Runaway.

Нет зверя настолько дикого, чтобы он не отзывался на ласку.

      Холодный ветер, противные капли за шиворот. Людей на улице не было, какой идиот вылезет из квартиры почти что ночью да еще и в такую погоду? Дураков таких как он мало. А у него выбора не было. Нужно было сваливать быстрее, скорее отдалиться от друзей, чтобы они не видели. Не видели предательской влаги в горящих лютой ненавистью глазах. Не слышали заглушаемых ветром и громом криков, проклятий, тупых и бессмысленных рычаний. Чтобы не останавливали его идиотское желание разнести что-нибудь к чертовой матери, не пытались втемяшить, как глупо вбивать в промокшие кирпичные стены кровоточащие костяшки. Будто ему снова шестнадцать лет…       Тогда он был еще совсем юнцом, любое дерьмо вызывало в нем такие яркие эмоции, что держать их внутри было невозможно. Он сдерживаться не умел, не хотел и не считал нужным. Часто лупил стены, сбивая руки в кровь и в мясо. А его младшая сестра потом качала головой, называла его дураком инфантильным. Тогда он злобно огрызался, нашлась еще тоже, дохрена взрослая. А потом жизнь полетела в трубу. Постоянные драки, алкоголь и, как результат, его с позором вышвырнули из института. Разочарование родителей вынести не мог, старики любили его и души в мальчишке не чаяли, а он все просрал. Все, ради чего они так долго трудились, ради чего ночами не спали. Уехал за лучшей жизнью, а по итогу подсел на наркотики. И вот тогда уже точно оказался в полной заднице. Помнил, как сестра нашла его в одном из притонов. Какой-то торчок, у которого Джейсон и купил дозу, пытался ее полапать, а он отметелил его до полусмерти, вообще нихрена толком не соображая. Она так перепугалась, убежала со всех ног, а потом пришел его отец. Вытащил оттуда за шкуру, покачал головой и уехал. Больше он со своей семьей не разговаривал и не виделся. Стыд и отвращение к самому себе накрыли лишь через неделю, когда деньги на ширево закончились и ему волей-неволей пришлось протрезветь. Он помнил, как жрал какую-то дрянь из микроволновки и пытался упиться самым дешевым пивом до смерти, когда увидел по телеку новости про башни. Неделю назад. А ведь он там неподалеку часто бывал, когда еще не превратился в конченого, в наркомана. Омерзение, которое он к себе испытал, заставило его поднять задницу, собрать остатки бабок и манатки и пойти в единственное место, которое, как ему казалось, могло его исправить. А если нет, терять один хуй было нечего, он и так был в полной жопе и другого выхода не видел. Джейсон даже не предупредил семью, он им больше не был родным, разочарование, а не сын. Им будет насрать, если его жопу на куски разорвет на какой-нибудь мине, если он словит пулю. Всем будет насрать. У него никого не осталось.       Глядя на закоренелых вояк, которые отправлялись воевать в первых рядах, Джейсон уяснил для себя пару простых уроков. Эмоции — это слабость и показывать их нельзя. А еще пора взрослеть. Он запер все свои мысли, свои сожаления, свое прошлое. Все под замок и выбросить ключ. Теперь у него на уме были только поставленные перед ним цели, его ответственности, свалившиеся на плечи тяжким грузом. Он теперь головой отвечал не только за себя, но и за своих подчиненных. Новоиспеченный лейтенант был конечно охренеть как горд собой, его сделали главным, высокое звание, все, ради чего он так долго рвал жопу и гонял других свалилось в руки, стоило только приложить усилия. Но чем же все-таки думал капитан Найт, когда рекомендовал именно его, бывшего, блять, наркошу и пропащего человека, на такую должность? Интересно, а теперь его родители гордились бы им? Эти риторические вопросы тоже отправились в далекий черный ящик, в который помещалось все, что не относилось к службе.       Все личное, все сокровенное, все было надежно спрятано от чужих глаз. И он настолько быстро к этому привык, что и забыл, что когда-то было иначе. Что вообще-то можно иначе. Пока в голову бесцеремонно не ворвалась эта маленькая беглянка. Засела в мозгу, не выбросишь, не спрячешь, не забудешь. Как тут забыть, если все время перед глазами рыжая макушка маячит? Если постоянно эти зеленые глазищи на него смотрят, каждое слово ловят. Капрал всегда послушно выполняла приказы, а в свободное время так смотрела. Словно душу вскрывает ржавой отмычкой, не убежать, не спрятаться, не закрыться. Колчек только потом понял, что к чему. Изучала. Как крыс подопытных. Все привычки, все движения, любые мелочи. Чтобы по первому признаку знать, какое у кого настроение, о чем кто думает, как к кому подойти и нужно ли это вообще.       Джоуи она раскусила довольно быстро, так же, как и добродушного Ника. Мёрвин дался чуть сложнее. Джейсон сражался с проницательным капралом так долго, как только мог. И все равно сдался. Сдался, потому что идиот. Потому что все попытки не засматриваться на капрала, не привязываться к мелкому чертенку шли крахом. Потому что сколько он ни ругался, сколько ни кричал, сколько ни гонял по плацу, в качалку, в тир, сколько не пестовал, в сверлящих его изумрудах никогда не было и тени злости или недовольства. А потом оказалось, зря себя накручивал, зря был таким строгим и колючим, зря. Все зря. Потому что большеглазая красавица все равно выучила его наизусть, часто могла без слов понять, о чем он думает. Всегда понимала, как правильно к нему подступиться, всегда видела, когда надо успокоить, а когда лучше не лезть, всегда осознавала, что он заперся ото всех на свете, даже от самого себя. Хотя она ничего о нем не знала, а он так же нихрена не знал о ней. Конечно, когда ее секреты были раскрыты, когда все карты выложены на стол, все несколько изменилось. Он часто заслушивался ее голосом, когда вечерами она тихо-тихо о чем-то спорила с Джоуи, рассказывала Нику прочитанные где-то истории, грубо шутила с Мёрвином. Иногда он задавался вопросом: была ли девчонка всегда такая или это их компашка пагубно повлияла на нее, сделав из девушки ходячий сборник шуток про мамаш и целок? Но больше всего любил моменты, когда они были только вдвоем, когда говорили обо всем и ни о чем. Лулла всегда так внимательно его слушала. Ей ни капли не нравился спорт, но в глазках все-равно горел интерес, когда он говорил про американский футбол или баскетбол или еще о каком дерьме, которым упивался до армии, до своего падения. Девушка же в свою очередь рассказывала забавные истории с работ, на которых она ломовой лошадью пахала до Норфолка. Джейсон смеялся, засматривался на нее, любовался каждой эмоцией на живом лице, каждым жестом изящных рук, по привычке она продолжала общаться своими шарадами даже когда говорила вслух. Ему казалось, что он мог слушать ее целую вечность. А внутри вся его напускная холодность и безразличие трещали по швам. Все из его отряда видели, как он пожирает ее взглядом, как опекает, как выгораживает. Все всё понимали, но молчали. Мёрвин даже шутить не рисковал. По-крайней мере при Колчеке. И только она, такая умная и проницательная, нихрена не видела. А может просто не хотела видеть? И он ничего не говорил.       Девушка смотрела на него так, как никто и никогда не смотрел. Могла быть грубой и задорной, а иногда такой мягкой и уютной, что хотелось зарыться носом в рыжей шевелюре и проспать все на свете. После каждой доброй улыбки, после каждого ласкового взгляда за спиной будто вырастали крылья. Хотелось обнять весь мир. А лучше к дьяволу мир, обхватить ее маленькое тельце руками и сжать до хруста, но и этого было бы мало. Всегда будет чертовски мало. Ему казалось, что девушка заботилась обо всех них одинаково, и каждый раз предательский укол зависти и ревности он прятал за ухмылками и шуточками, за колкостями и надменными усмешками. Но остальные то знали, кто у нее всегда на первом месте. Сначала лейтенант, потом они, потом долг и приказы, а потом уж она сама, где-то в конце бесконечного списка приоритетов. Сколько раз Ник ему вбивал в башку, чтобы Джейсон перестал уже строить из себя невесть что и поговорил с ней. А он все отмахивался. Не верил, что она может в нем что-то заметить. Не видел, что с ним она была куда теплее, куда терпимее. И как же он об этом пожалел. С первой секунды, когда обхватил ее за талию, когда ее маленькая ручонка вцепилась в его плечо, когда пальчики утонули в его ладони. Когда наконец ощутил, насколько нежны эти тонкие губы, когда прошелся пальцами по мягкой гладкой коже, когда услышал, каким соблазнительным и манящим может быть ее хрипловатый голосок. Как долго они еще могли ходить вокруг да около, если бы не этот глупый, на первый взгляд, его внезапный порыв. Как много они упустили времени из-за его упрямства и твердолобости.       Он плелся по темным переулкам, уныло глядя на постепенно гаснущие квадраты чужих окон, думая, а не прячется ли ее лохматая головушка за одним из них. Если бы раньше… Если бы он только догадался. Если бы разглядел быстрее, что они кружат друг с другом, словно в плавном извращенном танце, не касаясь друг друга, но находясь так близко, на одной волне. Пошло бы все иначе, засунь он свои сомнения в задницу и поговори с ней раньше? Возможно, они ушли бы в отставку вместе еще до того, как прошлое настигло бы ее, до того, как они попали в ад, до того… Джейсон так сильно стиснул зубы, что они неприятно и жалобно скрипнули друг об друга. Если бы, да кабы. Теперь уже поздно. Теперь уже ничего не изменишь, прошлое не переписать. Где-то на горизонте забрезжили первые солнечные лучи. Тучи медленно расступались, выплескав на него все свои слезы, поселив в крепком уставшем теле ужасающий холод. И только один человек на всем этом чертовом свете был способен его согреть.       — Джейсон, — ее голос он слышал будто издалека. Голова гудела, все тело тряслось от холода, его словно окатили водой, — Давай, прошу тебя, забирайся на диван, слышишь?       Он слышал и повиновался, такое простецкое дело далось большим трудом. Она подложила ему под голову подушку, закутала его в одеяло, всучила градусник.       — Заболел таки, идиот несчастный, — ругалась, но так по-доброму, как умела только она. Холодная влажная ткань на лбу дала понять, насколько же голова горела. Девушка помогла ему приподняться, буквально силком вливая в него теплую жидкость противного лимонно-медового вкуса, такую сладкую, что аж затошнило. Ее шаги слышал эхом. Не видел, как девушка зарылась в карман его куртки, достала из нее телефон и набрала чужой номер уже в своем, пряча его мобильник обратно в карман.       — Никки, — в дрожащем голосе столько безграничного тепла и слезы, у сержанта сердце чуть кровью не облилось, когда он наконец услышал мелкую в динамике.       Прошло около часа, он уже стоял на пороге, явно торопился. Она пропустила его внутрь. Неловко постояли друг напротив друга, а потом она широко улыбнулась, в глазах предательски заблестела влага, и обняла его. Коротко, осторожно, но все же. Широкая ладонь хлопнула по мелкому плечу, привычно качнулась вперед, уже почти ревя навзрыд от счастья и облегчения. Чего греха таить, он и сам чуть слезу не пустил, видя, как рада она его появлению. Никогда не думал, что его кто-то будет ждать, что кто-то будет так счастлив его видеть. И вот тебе, получите и распишитесь. Покачал головой, окидывая взглядом безвольно обмякшего друга, а потом переглянулся с капралом. Оба понимающе улыбнулись, всегда он так. Горячая голова, давно уже к этому привыкли. С трудом растолкали непутевого лейтенанта, чтобы тот переоделся в привезенную сержантом одежду, но один черт пришлось помогать. Мужчина плохо соображал, Ник буквально силком вытащил его с дивана в гостиной и перетащил в постель к девчонке, с которой она согнала грязную шкуру кота и поменяла белье на чистое, без шерсти и следов лап. Торопливо собирала с пола разбросанные впопыхах шмотки и затолкала их в бельевую корзину, пока сержант пытался уложить с чего-то взъерепенившегося Колчека на лопатки.       — Не знаю, что тебе там мерещится, но ты завязывай давай! Лег и спать, а не то вышвырну отсюда, поедешь на попутках домой к мамке! — грозный шутливый голосок пыл больного поумерил, он обмяк растекаясь по подушкам и непонимающим взглядом уперся в качающую головушкой девицу. Она сменила холодный компресс на его лбу, посидела немного рядом, чтобы он успокоился и уснул, легонько поглаживая мужчину по голове обтянутыми черной тканью пальцами. Лулла смотрела на него с таким бескрайним теплом, с такой заботой поправляла сбившееся одеяло, что Кей даже начал немного завидовать лейтенанту. А потом они с Ником уютно устроились на кухне. Пили чай, разговаривали, будто не было тех лет разлуки, будто друзья всегда оставались рядом.       — Где вы остановились?       — Да в какой-то гостиннице.       — Что планируете делать?       — Да хрен его знает. Ты сама должна понимать, что наши планы еще и вокруг тебя теперь строиться будут. Мы хотели вместе какое-нибудь дело забабахать, когда тебя разыщем. Тебе тут нравится? В смысле, в Лондоне? Не думаешь обратно в Штаты?       — Нет, — девушка покачала головой, возвращаться обратно ей ни капельки не хотелось, — Теперь мой дом тут.       Прежде всего, она тут прижилась благодаря Османам. Ник это понимал. Салим, бывший когда-то их врагом, был абсолютно не обязан возиться с ней. Но он это делал. Защищал, заботился и поддерживал. Она теперь ему по гроб жизни обязана и никуда не свалит, будет рядом, как преданный верный пёс. Все они были по натуре псами. Преданы своей стае. И иракец, как ни крути, ее часть.       — Знаешь что, — сказала вдруг она, поднимаясь на ноги и упирая руки в бока, — Погнали. В пизду эту вашу ночлежку, перебирайтесь оба пока ко мне. Заскочим по пути, купим все, что вам нужно, манатки ваши свернем и оставайтесь. В тесноте, да не в обиде. Да и знаешь… Мне с вами спокойнее будет…       Кей хотел было возразить, но по сути, обсуждать тут было и нечего. Колчека отсюда теперь и поганой метлой не вымести, оставаться одному не хотелось. Сержант улыбаясь покачал головой и пошел в коридор, девчонка быстро наведалась к лейтенанту, тот все еще спал под действием лекарств. Оставила на тумбочке рядом с ним стакан с водой и записку, мало ли, вдруг проснется, потеряет еще, искать пойдет в таком состоянии. С этого дурака станется.       Вместе вышли из пропахшей пылью парадной, она привычно поделилась с ним сигаретой. Стояли молча и курили, солнышко сегодня светило, пусть и тускло, пусть почти и не грело, а все равно приятно.       — Слушай, — Ник как-то неловко замялся, поглядывая на девчонку, явно подбирая слова, — Нам Салим вчера рассказал. Ну. Через что тебе пройти пришлось, когда с Ирака вытащили.       Она внимательно смотрела в суровое лицо, брови его свелись к переносице, губы надул. Кей всегда так делал, когда думал о чем-то неприятном.       — Все нормально, — ответила она, давая ему понять, что это не запретная тема. Неприятная, болезненная, которой хотелось бы избежать. Но не запретная. Не с ними. Они ее друзья, ее семья. Им она доверяла жизнь. И доверие это оправдано было столько раз, что говорить уж с ними можно было о чем угодно. Пусть даже сквозь ком в горле и дрожь в конечностях.       — Салим сказал, тебя лучше не трогать. Тебе... Больно?       — Нет, — девушка задумалась, мягкие губы обняли сигаретный фильтр, противный дым выпустила через ноздри, словно бык на испанской корриде. Она внимательно посмотрела на свои руки, пару раз сжала и разжала их, будто проверяя, способны ли они еще двигаться, — С мало знакомыми людьми это просто очень неприятно. А близких… Близких я не хочу испачкать.       — Ну, Джейсону ты это хрен объяснишь, — после непродолжительной паузы, Ник решил отшутиться, она всегда цвела после тупых шуток Нейтана, после сварливых перепалок, глупых и неуместных подколок. Сработало и на этот раз, девушка звонко рассмеялась, чуть не роняя сигарету на землю. Сержант заулыбался тоже. Все-таки, приятно, когда она под боком. Когда лыбу давит. Когда не грустная.       — Да уж, с ним сегодня мой лимит на физический контакт на год вперед был исчерпан, — добродушно отозвалась она, медленно выдвигаясь знакомой дорогой в сторону метро. Высокая широкоплечая фигура привычно двигалась рядом, будто они не в каменных джунглях британской столицы, а в патруле среди песка и пыли. Что-то меняется, а что-то остается вечным. И что-то ей подсказывало, что их армейские привычки в список вечного все же входят, — Может оно и к лучшему, психолог моя уже давно настаивает, чтобы я больше с людьми контактировала. Только вот как она себе это представляет? Будто я должна на каждого первого вешаться, после всего…       Она замолчала, покачав головой. Тишина возникшая между ними была уютной и вовсе не напрягала. Впереди их ждал долгий день. Девчонка то и дело задумчиво глядела в телефон, переживая за больного лейтенанта.