На брудершафт

      Руслан опускает взгляд вниз: на парту; на свои кисти, расписанные соседкой по парте — Лерой: «Такие татухи тебе забацаю, охуеешь!» — немного смазанные, но крутые, и он точно такие набьёт себе, когда закончит школу; на тетрадь по общаге, в которой ни строчки. И не замечает того, что почти не дышит.       Зато слышит, как выдыхают почти все его одноклассники. Но слушает только двух. Потому что один — причина, по которой он сам забывает выдохнуть, а вторая просто сидит слишком близко, настолько, что слышно запах её навязчивых цветочных духов, и причина её выдохов — причина невыдохов Руслана.       Лера выдыхает, и небольшая грудь опадает с выдохом и приподнимается со вдохом; под лёгкой тканью белой форменной рубашки видны белые лямки и кружевная отторочка чашечек лифчика. Руслану бы покраснеть, но он и так красный, как свежесваренный рак. И даже не потому, что у соседки лифчик просвечивает, из-за чего покраснеть было бы нормально для шестнадцатилетнего парня. Просто он слышит, как выдыхает Коля, сидящий на противоположном от него ряду. Пухлые губы слегка раздвинуты, рот приоткрыт, и выдох поистине томный — чуть не тягучий, как патока, стон, ласкающий слух. А сами губы такие обветренные, что понятно — выдох не первый. Хочется содрать с его губ сухую кожу, чтобы не портила образ, содрать так, чтобы потекла кровь. Было бы красиво.       Хотя, к его потрёпанным кедам, серые шнурки которых неопрятно обмотаны вокруг щиколоток, рваному кислотному лонгсливу и мягким пшеничным кудрям больше пойдут дешёвые сигареты, помятая пачка которых торчит из заднего кармана потертых драных джинсов, размашистый почерк в тетради, которым он лениво записывает под диктовку, и, конечно, обветренные губы, коими они и являются.       Лера смотрит туда же, и, в общем-то, неудивительно, что она восхищённо выдыхает.       Но очевидно, что она зря трепыхается.       Она хорошая девочка и, похоже, влюблена в Колю, но не боится выдыхать, не то что Руслан.

***

      Коля тоже не боится выдыхать — и этим, он, кстати, похож на Леру – влажно и прерывисто, прямо в ухо Руслану, пока тот выцеловывает его шею в школьной подсобке, настолько пыльной, что приход от все этой пыли можно поймать уже на входе в неё. Руки Тущенцова в чернильных партаках зарываются в кудри, и пахнут они, как ни странно, не сигаретами, а не по канону сладким девчоночьим шампунем — клубника, кажется, — и оттягивают, сильно оттягивают, открывая больше бледной кожи и неизменно бордовые прошлые метки, ряд которых выжжен будто на чужой шее. Запекшиеся губы обманчиво-нежно касаются мягкой кожи, а потом снова впиваются — вгрызаются! — в шею, ощущая под языком лёгкое биение пульса. Зверь внутри сыто урчит, и Руслан, грубо потирая колины соски сквозь тонкий, местами порванный лонгслив цвета acid green, прикусывает мочку Ромадова, неспешно обводя языком гиперчувствительную, бархатную кромку неприлично эстетичных ушей, шепча в ушную раковину, опаляя горячим — наконец-то! — выдохом:       — Мой.       — Не буду я ничего мыть, — отшучивается Коля.       — Конечно, не будешь. Ничего, кроме моего хуя своим ротиком.       Коля на это протяжно скулит, горячо дыша куда-то в волосы, только стараясь потереться о Тушенцова, и вжимает его голову в свою шею, и Руслан позволяет, хотя и неохотно, но это и его заводит тоже. Очки неимоверно мешают, впиваясь жёстким пластиком в чужую ключицу, и он снимает их, отбрасывая куда-то в ведро с половой тряпкой: стёкла только жалобно звякают, но плевать на это, особенно сейчас, когда твой разгорячëнный одноклассник, эта шлюшка повелительная, с покрасневшими щеками и дрожащими губами, трётся об тебя вставшим членом сквозь собственные черные джинсы, с успехом заменяющие школьные брюки, жмурится и, задрав голову вверх, выстанывает:       — Р-русь, расстегни, ну бля…       Руслан терпеливо проглатывает «Русь» — сейчас можно и Ромадову немного балом поправить, но в более комфортных условиях можно было бы и в задницу выебать за такие обращения — и возится с ремнём, который звучит слишком пошло и громко в вязкой сумеречно-синеватой глубине пыльной комнатки, отделённой от шумной школьной суеты всего лишь не самой толстой дверью, забитой старыми швабрами, сломанными щетками, пыльными от меловой и обычной пыли тряпками, и остальным инвентарём. Но тут настолько тихо, что кажется, будто комната поглощает все звуки. Словно и нет за дверью никакой школы, никакой перемены, никакой Леры, которая наверняка ищет своего одноклассника Колю Ромадова по всяким там столовкам и туалетам, чтобы отдать записку с признанием в любви, написанную аккуратным девичьим почерком.       Того самого Колю, у которого сейчас железобетонно стоит на её соседа по парте.       Чужие руки торопливо стягивают джинсы, которые благополучно сползают с тощих бедер и застопориваются на так и не снятых кедах, и обхватывают в кольцо из пальцев член, уже истекающий первыми каплями смазки, и Коля мычит, до боли кусая собственные сухие губы, от резких движений ласкающей руки. Больно? Приятно? Головокружительный контраст затуманивает разум, и в этом эндорфиновом мареве разобрать, чего всë-таки больше, кудрявый не может, но это смешение доводит его до помешательства, а горячий язык ведёт от напряжённой жилки на шее до яремной ямки, вызывая толпу мурашек, заставивших волоски на теле встать дыбом, и во рту до ужаса сладко от этого ощущения.       — Течёшь, как девчонка, конечно.       Коля вспыхивает, но не от стыда — на самом деле, ему вообще почти не стыдно, а скорее, от возбуждения. Просто от хрипловатого голоса предательница-кровь сама хлынула в щëки и разливается неровными пятнами под тонкой кожей, и он ощущает, как начинает течь сильнее. Блять, как от Руслана вообще можно не течь? Но сучья натура внутри тоже не дремлет, так что Коля выплевывает:       — Дрочишь, как пидор.       Руслан игнорирует ответное замечание и задает вопрос, который больше всего его волнует, хоть он бы не признал этого никогда:       — Ты знал, что Лере нравишься?       Коля кривит губы в какой-то снисходительной усмешке и кивает:       — Догадывался.       Это злит. Это раздражает. Это бесит, и Руслан двигает рукой всё резче и жёстче, всё сильнее сжимая хватку пальцев на влажном стволе, давя с усилием на нежную головку. Коля бьётся и шипит, пойманный в капкан между какой-то сломанной тумбочкой, неудобно упирающейся в поясницу, хозяйственным хламом, ведрами и другом — другом, блять, даже смешно — вдавливающим его в эту древнюю рухлядь.       — А-а-а, блять, полегче, больно, бл...       Руслан замыкает его самым лучшим способом — жадным, выпивающим досуха поцелуем, ибо его мелодичный голос сейчас лучше попридержать. Руслану всё равно на то, что эта болезненная дрочка причиняет довольно ощутимый дискомфорт, но рука всë-таки ослабила захват, теперь едва касаясь влажной плоти, пачкая пальцы в предэякуляте насколько возможно и это тоже мучительно, только по-другому. Вторая рука подбирается к ушам, полыхающим, как два факела, сквозь светлую шевелюру Коли. Обжигают они тоже почти как факелы.       «Стыдно тебе, Коля? Или ты настолько сильно возбуждён?»       Парень оттягивает зубами мочку правого уха и слегка щекочет нежную кожу за раковиной языком, несмотря на то, что чужая кровь под тонким слоем плоти обжигает рот. Коля, отзываясь на такую чувственную ласку чуть ли не главной его эрогенной зоны, крупно вздрагивает в его руках и стонет сквозь поцелуй настолько жалобно, что можно кончить только от этого. Руслан приоткрывает глаза и, собираясь, судорожно выдыхает.       Трепещущие веки, подрагивающие ресницы — глаза Ромадова закрыты. Руслан отстраняется и дует, овевая дыханием его пылающее лицо, на контрасте с которым чуть тёплый поток воздуха был холодным. Коля открывает до невозможности светлые затуманенные глаза, которые стеклянно поблескивают. Плачет, что ли?       Собственное возбуждение становится болезненным, но дрочить как-то по-идиотски, когда можно получить охуенный отсос от солиста школьного хора. Как говорится: мальчик заенька, голос ангельский.       Дрочить вообще по-идиотски, когда рядом есть Коля, который сделает то же самое, только еще лучше.       Руслан отходит на полшага и давит на плечо одноклассника. Коля приветствует пол коленями, растерянно хлопает ресницами, тяжело дышит, облизывает припухшие от грубых поцелуев губы и, поднимая расфокусированный взгляд светло-голубых глаз на Руслана, говорит:       — Я же не ко…       Разгорячëнный, весь какой-то мягкий, растрёпанный и настолько восхитительно-недоумëнный образ Ромадова почему-то разливается теплом в груди Руслана. Он почти нежно улыбается, вытирая пальцы о его щеку, испачканную нездоровым свекольным румянцем:       — А ты и не должен, лапонька. Давай, начинай, — Тушенцов мельком глянул на часы на своём запястье, отслеживая оставшееся до урока время. И совсем не важно, что никаких часов на его руке, в общем-то, и не было. — Я даю тебе пять минут.       — Что начинать?       — А вот начинай.       — Ты долбоëб?       Рус ничего не говоря, прижимает голову Коли к своему до боли напряжённому члену, таким образом мешая ему пиздеть и выражать недовольство. Почему-то холёное личико Ромадова оказывается горячее его плоти, и этот жар чувствуется даже через несколько слоёв ткани. Между тем, Коля тоже почти кончает от ощущения тепла хуя Тушенцова сквозь трикотаж на своём лице. Руслан задышал чаще, а движения бедер участились, и кудрявый почти жалеет, что не его умелый рот причина этому.       Словно прочитав его мысли, друг отстраняет его лицо и выстанывает:       — Коль, отсоси. Не выëбывайся.       Коля, делано кривит губы – сучья натура, опять же! – и оттягивает резинку чужих джоггеров и, приспуская бельё, достаёт немного трясущимися руками член. Вообще, смотря на Колю, можно подумать, что он вот-вот хлопнется в обморок, как кисейная барышня дорогая эскортница, на которую он похож ровно на ноль. Или на сто, тут как посмотреть. У Руслана такой стояк, что можно сваи забивать. Он отлично смотрится в колиной руке. Язык неспешно проходится по головке, слизывая смазку, и Руслан выдыхает. Ох, блять, сейчас он надышится за прошлый урок с избытком. Вдох-выдох, едва слышно полустон — кудрявый ведёт языком по шву, и это без предупреждения бьёт по его оголённым нервным окончаниям — и Тущенцов прикусывает пальцы, ощущая горечь чернил и запах клубники. Руки пропахли Колей, потому что его хотелось касаться, но это та слабость, которую не хотелось преодолевать. Вторая рука зарывается в чуть влажные кудри, заставляя Колю взять в рот член. Пухлые губы чуть растягиваются вокруг ствола; мягкий язычок, тепло и нежность рта Ромадова сводят с ума, как и взгляд серо-голубых глаз из-под кудрявой чёлки. Тушенцов толкается в рот сильнее, и Коля прикрывает глаза, стараясь взять глубже.       — Блять, зубы, осторожней, — выдавливает Руслан, толкаясь быстрее, чувствуя, как губы у основания сжимаются сильнее, а язык обводит сочащуюся, чувствительную головку. Парень давится и бьётся, но сейчас не похоже, что ему неприятно. Похоже на то, что он очень доволен, насколько вообще может быть доволен парень с чужим хуем во рту, доставшим чуть ли не до гланд. И чего было выëбываться? В такт толчкам учащается и дыхание Руслана, а Ромадов, напротив, вдохнуть вообще не может, и в глазах моментами с краёв обозримого поля набегает темнота, или «свет» полностью отключается. Будто за дыхание Руслана расплачивается Коля своим кислородным голоданием.       Впиваясь довольно длинными отросшими ногтями в чужие бедра, чтобы замедлить бешеные толчки Тушенцова, Коля проводит языком по стволу, а кончиком языка щекочет уретру, ведёт восьмёрки по головке. Он хорошо отсасывает и прекрасно понимает это, а стоны и всхлипы откуда-то сверху тешат его самолюбие, и он сам чувствует, как его раздувшееся эго царапает обшивки орбитальных станций. А ещё, что сейчас хлопнется в обморок, если не отдышится.       Петь и сосать — эти вещи у Коли выходят действительно хорошо. Даже Руслан это признаёт, что хоть о чем-то да говорит.       Слышится звонок, похоже, на урок. Ебаная физика.       — Давай прогуляем следующий урок и пойдём ко мне домой, — хрипло выстанывает Коля, задыхаясь, и водит по чужому стояку рукой, которую успел предварительно облизнуть.       «Неужели так хочешь, чтобы тебя трахнули?»       — Я не могу. У меня параша по химии, — цедит сквозь зубы Тущенцов, проклиная химичку, злую, как сотня нетраханных девок, и то, что эту пару ему надо закрыть приличной оценкой за контрошу, к которой он, между прочим, готовился. Блять, ну кто ставит уроки, типа физики и химии последними? — Да и сейчас, по-твоему, что?       — Сейчас? А сейчас у тебя стоит.       Язык широкой лопаточкой размазывает предэякулят по головке, щекочет уздечку и неумолимо ведёт всë ниже, вырисовывая причудливые узоры на яйцах. Одна рука крепче сжимает волосы Ромадова, чуть не срывая скальп, но Коля терпит, не желая ломать Русе кайф, а вторая надрачивает себе, ударяя кудрявого костяшками пальцев по губам. Коля хрипит что-то, теряясь во всполохах жгучего болезненного удовольствия, потираясь влажной головкой о джинсы Руслана, и тот не выдерживает и с низким грудным стоном кончает однокласснику растертые губы, покрасневшие щеки и зажмуренные веки. Коля всхлипывает, одной рукой размазывая по лицу сперму и выступившие слезы, а второй дрочит себе. Руслан приподнимает его за руку, подхватывает плавящегося от возбуждения парня под ягодицы и ухаживает на ту самую старую пыльную тумбочку, сплетает свои пальцы с колиными на его члене в дрочке на брудершафт, ощущает судорогу, прошедшую по телу друга, и тут раздаётся оглушительный грохот. Тумбочка, на которой сидел Ромадов, ломается к хуям, поднимая столб пыли, и Руслан на мгновение прикрывает глаза.       Стон Коли от оргазма переходит в крик, и когда парень, приоткрыв один глаз, кидает взгляд на место тумбочки, то видит только Колю, держащегося за свой член, сидящего посреди обломков, и чумазого, как домовëнок Кузя, ибо пыль налипла на влагу на его лице и осела на волосах. Но, судя по всему, кончить он успел — на руке и животе, целомудренно прикрытым тканью, были вязкие белёсые потëки.       — Ха-ха, ебать ты лох, — Руслан присел рядом с ним, и Коля обессиленно облокотился на его плечо, сонно моргая.       — Не выдержала моей охуенности, — смеётся Коля и тут же тянет устало: — Я так хочу спать, Русь…       — У нас ещё один урок.       В ответ ему слышно лишь тихое посапывание. Руслан аккуратно перекладывает его голову с плеча к себе на колени. Лицо такое чумазое и раслабленное, нежное, как у котёнка. Тущенцов легонько проводит по нежной коже век кончиками пальцев и рассеянно улыбается. Нереально красивый. Собственная сентиментальность непривычна, но сейчас кажется такой естественной и правильной. Пожалуй, он побудет тут ещё немножко, ибо урок они всё равно уже проебали.

***

      — Русь, тебя чего на пятом уроке не было? — шёпотом спрашивает Лера немного помятого Тушенцова, который еле-еле успел к шестому. Плюс, с трещиной на одной из линз очков.       — Да так, дела были, — усмехается Руслан и потирает глаза ладонью, — Колю провожал. Он приболел.       — Чем?       Руслан изумляется с «гениального» вопроса:       — Гепатитом.       Лера хмурит брови и косо смотрит на соседа по парте, но всё же решает проигнорировать эту хуйню.       — А-а, так его в школе не было... Чëрт, а я бегала по всей школе, как дура. Туалеты даже у дошколят проверила.       — Ты бегала по мужским туалетам? Неужели он тебе настолько нравится? — делано удивляется Руслан и получает лёгкий тычок под ребра от одноклассницы.       — Коле очень плохо? — осторожно интересуется девушка, прикидывая, что могла бы зайти к нему домой после школы, чтоб проведать больного одноклассника.       Руслан пожимает плечами и откидывается на спинку стула, давая понять, что дальше разговаривать не намерен, и вспоминает блуждающую улыбку Ромадова, играющую на его растертых губах весь путь до дома.       «Если честно, то я думаю, что ему сейчас охуенно».

***

      — Привет, дружок.       Растерянно Коля говорит в динамик переговорного устройства — камера направлена ему в лицо, и Руслану видно его так, будто он стоит рядом — каждую веснушку, родинку и кудряшку, падающую на жёлтые линзы больших, на пол-лица — по-видимому, маминых — очков, и накинутый на кудрявую голову жёлтый капюшон его любимой толстовки, который он стягивает под навесом. Пшеничные кудри заправлены за красные от холода уши, как и дужки очков.       Жёлтый еблан с красивыми ушами.       — Привет, ты чë припёрся? — тепло приветствует его Руслан.       Коля поднимает руку в ярком рукаве и снимает очки с глаз. Очки скрывали здоровенный багровый финал под глазом. Руслан смеётся и спрашивает:       — Я бы заплатил тому, кто это сделал. Ну и кто тебя так разукрасил?       Ромадов слабо улыбается, а затем морщится — видимо, напряжение мимических мышц отдавали болью в его фонаре.       — Лера ёбнула. После того, как я её отшил. Сказала «совет да любовь вам с Русланом» и ушла. Мало мне синяков на жопе.       Руслан хмыкает. Чудовищно проницательная у него соседка.       — Долго ты будешь держать меня на пороге? Открывай давай, я пиздец как замёрз и хочу жрать.       Руслан улыбается, светло и тепло, радуясь тому, что Коля его не видит, и нажимает на кнопку.