На брудершафт

      Первое, что видит опоздавший и запыхавшийся от бега Руслан, когда неловко вваливается в класс – светлые и голубые, словно Андрей Петров, глаза Коли, подведëнные чёрным карандашом, и жёлтая толстовка, которая чертовски ему шла. Дыхание тут же сбивается сильнее, ибо кошмар в украинском поезде начинается сразу по приходе на первый урок. Руслан мысленно чертыхается. От того, что опоздал и не успел в свою («нашу» – мысленно поправил себя Руслан) любимую подсобку одноклассника затащить – просто чтобы посмотреть, как слезы наслаждения размывают черную тушь на колиных глазах.       Извинения за опоздание, несмешной стеб учительницы, яд во взгляде Леры, когда Руслан идет к Ромадову, который отсел на последнюю парту третьего ряда, намереваясь сесть с ним, анализ заданной на дом пьесы – все сливается в какой-то мутный, смазанный сон, пока Тушенцов не опускается на стул слева, будто этот кудрявый жёлтый еблан – единственное более-менее реальное в этом мире, за что можно зацепиться мыслям. Коля улыбается, хитро и намешливо. Провоцирует.       Руслан закатывает глаза:       – Так точно на пидора похож. Тебе идёт.       – Ой, да нахуй иди, – беззлобно посылает Коля, улыбнувшись.       – Неужели ты так по улице шёл? И как только не отпиздили?       – Рофлишь? Я очки надел, – парень кивает на жёлтые авиаторы, лежащие тут же, на парте.       – Да уж, действительно жёлтый еблан, – Руслан говорит это почти нежно, а Коля почти нежно бросает ему:       – Отсоси.       – Сосать точно не буду – не смею отбирать твою работу, а вот кое-что другое...       Светловолосый только хотел ехидно уточнить, что же Руслан собирается делать, как Руслан наклоняется к уху одноклассника и прикусывает мочку. Достаточно чувствительно, чтобы кому-то другому было больно, вот только Тушенцов знает, что Коля – ебаный извращенец и ему это нравится. Нравится настолько, что пары прикосновений хватает, чтобы у него встало прямо на уроке. Невозможно-светлые глаза в оправе траурно-чёрного смотрят на него испуганно, вмиг пересохшие губы шепчут:       – Ты чего, блять, де-, – и осекается, подавившись последним словом и чувствуя ловкие пальцы на бедре, прикрытом лёгкой тканью джоггеров.       – Коль, я понимаю, попиздеть, конечно, святое, но, может, завалишь ты свое ебало хоть на секунду?       Руслан осторожно оттягивает широкую резинку чужих штанов, проникая заодно и под белье, и Коля, бросая беглый взгляд на преподавательницу, судорожно выдыхает, закусывая губу, в глазах плещется страх, и ещё что-то блядское – что-то, что буквально орёт ему прямо в ухо «Разложи меня прямо в классе!» Как дура-дурная на подсосе у Руслана. «Коля, ты ебанутый, нельзя так смотреть!»       Руслан, чувствуя, как от этого взгляда внизу живота стремительно скручивается тугой горячий узел, осторожно проводит по вмиг вставшему чужому члену кольцом из пальцев, оттягивая кожу вниз, открывая головку, на которой выступили первые капли предэякулята. Подросткам так мало нужно для возбуждения.       Ромадов, нащупав ручку, рвано царапает на пол листа в тетрадке по литературе «ты псих» – блять, но Тущенцов и не ожидал, что тот так быстро сдастся и заткнется; рука впивается в край парты с таким напряжением, что пальцы белеют, а глаза абсолютно шалые и широко распахнутые, отчасти от действий Руслана, отчасти от непривычной тяжести угольно-черной туши на светлых длиннющих ресницах. Сквозь немного натянутую ткань яркой толстовки видны проступающие напряжённые соски и Руслан, сглотнув, отводит от них взгляд – не время. Ноготь большого пальца проходится по парте с такой силой, что на  лакированной поверхности осталась блеклая бороздка, а на ухо Ромадов шепчет, обкалывая сухой кожей губ:       – Ты псих, но мне нравится, – безумная улыбка скользит по губам, а Руслан, к собственному стыду, чувствует, как краска заливает шею и мешает дышать, как возбуждается от Коли в косметосе и с такой безумно‐истерической улыбкой душевнобольного. Он же сам тот ещё псих! И в отместку проводит подушечкой пальца по нежной оголенной головке, грубовато размазывая смазку по ней и заставляя Колю давиться всхлипами.       – Тущенцов и Ромадов! Я за вами целый урок наблюдаю! Где ваша совесть?!       «Совесть, блять?! Я дрочу своему накрашенному как блядь с шоссе по моей просьбе бест бро под партой прямо во время урока, а взглядом он умоляет трахнуть его – какая уж тут совесть! Вообще до алмазной пизды!»       Холодные и мокрые пальцы – Тушенцов чувствует это даже сквозь штаны – впиваются в его коленку и Коля, уставившись невидящим взглядом в свою тетрадь, в которой только число, «Классная работа» и его рецензия Руслану – острыми, кривыми аршинными буквами, тихо, почти неслышно, одними губами говорит:       – Я сейчас кончу, если ты не остановишься.       Он не просит остановиться – нет, он, блять, совсем этого не просит! – просто предупреждает. И от этого сносит башню, совершенно и бесповоротно, от этого шепота, неестественного румянца на щеках, покрытых глиттером, слезинок, дрожащих на нижних ресницах кровь бросается в голову и стучит в висках.       Руслану не хочется, но нужно остановиться, прямо сейчас, потому что если он кончит, то застонет, скорее всего. Или как-то ещё себя выдаст – не стоит его недооценивать.       Руслан с сожалением отнимает влажную от смазки руку от болезненно пульсирующего члена. Коля смотрит на него умоляюще и жалобно – ему не хватало всего-то пары движений на его напряженной плоти. Руслан слышит его молчание насквозь: его тихий, невнятный скулеж, его ругательства от того, что Тущенцов ебаный садист, его дыхание, влажное и прерывистое, заставляет раскаляться и искрить загустевший воздух между ними. Сейчас даже одно колыхание оного могло бы его довести, настолько он близко был к оргазму, но в классе тишина и именно поэтому Руслан убрал руку. Тихий, последний всхлип Коли подобен пушечному выстрелу.       Учительница недовольно сводит брови и раскрывает в замечании плотный разрез рта:       – Ромадов, ну что опять такое?!       – Чихнул, – еле-еле вращает Коля едва повинующимся языком. С каким удовольствием бы Руслан бы почувсвовал этот язык вокруг собственного хуя. Но если свою эрекцию, экстракт пиздецового дискомфорта и нотки боли, он и может потерпеть, то Колю очень уж жалко. Брови сведены, щеки пылают, на лбу вздулись вены.       – Будь здоров.       – Спасибо, - мямлит Ромадов и опускает голову. Уши горят, как два маяка, пламенея сквозь светлые кудри. Но Тущенцов знает – он будет терпеть, куда денется. Он усмехается и тут замечает за кудрявой макушкой Коли Леру – её лицо искажается в гримасе, которая легко читалась как «Вы ебланы?»       Руслан с вызовом смотрит в большие карие глаза девушки. Ну да, ебланы, и что? Румянец немного портит общую картину, но Лера все равно отводит взгляд.       Колю бьёт крупная дрожь. Губы подрагивают он весь как-то скорчился,  будто в болезненном спазме, до побелевших пальцев вцепившись в ручку. Парень даже может услышать скрип пластика, сжатого в мертвой хватке.       – Ты как, ещё не сдох? – шепчет Руслан, краем глаза следя за Цербером в юбке, преподающего у них русскую литературу. Парню, конечно, все видно, но, в целом, ему даже было интересно, как Ромадов ответит.       – А ты как думаешь? – Коля смотрит на него странным, цвета предгрозового неба взглядом с расширенными, как у обдолбанного, зрачками – вроде и рассерженным, но настолько порочным – таким, от которого Руслана жаром обдаёт, будто он стоит над костром и тёплая волна воздуха колышет ресницы. «Ебаный Коля.»       Возбуждение накатывает тягучими, тяжёлыми и обжигающе-пьянящими волнами, накиывающими за головой, сталаиваясь в теле и набегая на волнорезы костей. Боли постепенно становится больше чем дискомфорта, но терпимо. Конечно, в жизни все было лучше, чем через экран компьютера. Гораздо круче видеть лицо Ромадова, в полуметре от себя, его созвездия-родинки, несколько еле заметных веснушек, мягкий и безвольный носик-картошку, изгиб губ, которые он сжимает изо всех сил, его слезы, высеченные стыдом из потемневших от возбуждения глаз и смазывавшие чёрный мамин карандаш на слизистой и под нижними ресницами, ощущать чудесную смесь запахов: чертова клубника (схуяли вообще парню пахнуть клубникой?), зубная паста и свежесть кондиционера от тостовки, немного взмокшим телом, от которого пульс учащается, все волоски на теле встают дыбом, а внутри будто хуярит электронный диснейлэнд. Как хотелось сейчас попробовать его кожу на вкус, ощутить её нежное тепло на губах и вдохнуть этот запах полной грудью, ближе и теснее, чем сейчас.       – Потерпишь до конца урока?       Коля шипит и Руслан почти читает по губам, по обрывкам полузвуков-полуслов, будто кто-то его трясёт и заветные слова по слогам вырываются из-за сжатых зубов, словно под давлением в несколько атмосфер:       – Не мо-гу, б-лять, пр-рошу теб-бя...       Почти ощущается треск плавящихся, перегорающих предохранителей где-то внутри и Руслан уже почти не сдерживается.       – Ты такой жалкий, – выдыхает Тушенцов прямо в изящное ухо Ромадова, и жаркое дыхание, овевающее чувствительные завитки его ушной раковины заставляет особенно сильно дёрнуться, а ручка автономно от мозгов уже выводит две первые буквы: «п» и «и». Наверное, хочет написать что-то типа «пидор», но не успевает: Руслан сжимает его член прямо через белье, сильно, резко и чувствует пульсацию хуя, зажатого в ладони, судрогу, молнией пронзившую тело парня, то, как Коля треснул своим кулаком по парте, глуша свой отчаянный, кое-как приглушённый таким образом стон и подрагивающие плечи, а руку заливает горячей и вязкой спермой. В голове Тушенцова мелькают кадрами киноленты воспоминания, как глушил его стоны в подсобке – больными, сорванными впопыхах поцелуями с привкусом соли и живой меди. Губы покалывало, до одурения хотелось целоваться, но в классе... нет. Хотя, больше всего ему хотелось послать всех в пизду и поцеловать этого чертового кончающего еблана. Со стороны Руслана было видно лицо Коли в момент оргазма: сведенные брови и яркие пятна румянца на скулах, обветренные непогодой губы будто силятся что-то сказать, но закушены сильно, до побеления, зубы впились в красную мякоть до кровавой росы. Подрагивающие пальцы второй руки выронили ручку и теперь корябают страницу тетради с их маленькой односторонней перепиской.       Оргазм был вымученным, по крайней мере, так болезненно и так сочно Ромадов ещё ни разу в жизни не кончал и это было ужасно и прекрасно одновременно. Слепящее торнадо из искр вымело все посторонние мысли и головы, в ушах прибоем шумела кровь и чисто инстинктивно Коле удалось частично подавить стон.       Не успев ничего сказать, Руслан едва успев вынуть руку из чужих штанов, как раздаётся окрик:       – Ну все, галерка, вы мне надоели! Ромадов, пересел к Лере!       Хоть Тущенцов и не вполне понимает, что такое галерка, но по фамилии понимает, что это им – слишком много шума и задирает голову. От резкого движения очки на секунду чуть приподнимаются над переносицей. Коля тоже поднимает голову. Лицо покрасневшее, кудри влажно повисли на лоб, покрытый испариной, глаза абсолютно ошалелые – видимо, осколки недавно пережитого кайфа ещё царапали его нейроны; подводка размазалась, делая парня немного похожим на барсука. Руслан, резво оценив масштабы «хуево», понял что хуевей некуда: во-первых, у Коли полные штаны спермы, а во-вторых, вряд ли он дойдёт до первого ряда от их третьего, на подгибающихся, дрожащих ногах. Но и он сам не может, ибо с его ноющим, каменным стояком он не пройдёт до противоположной парты. Но все таки левая рука взметнулась вверх (правая в это время забралась под тостовку и вытирала колину сперму о изнанку) и Руслан голосом послушного мальчика попросил:       – Можно я «ещё и к Лере, ебать» пересяду? Это все-таки я «нихуя, блять, это Коля, сука, виноват» виноват.       Цербер разраженно поводит кистью и закатывает глаза, мол, ладно, можешь и ты. Руслан левой дрожащей рукой нашаривает портфель, правой, тоже не менее дрожащей, сгребает в него учебник, тетрадку и пенал, и, неловко прикрываясь им, посеменил на первый ряд, чувствуя, как подрагивают его коленки и пол будто идёт волнами, от чего парня слегка штормило.       С трудом вписавшись в место между стулом и партой, рядом с Лерой, парень слышит знакомый запах свежих цветочных духов и мгновенно успокаивается. Аромат приятный, но от их запаха не кружится голова и не туманится приторно разум; напротив – каждый вдох бодрит, подобно кокаину. Совсем на клубнику не похож. Но по феномену Пруста Руслан обречён терпеть стояк от запаха клубники всю свою ебаную жизнь. Наверное, даже хорошо, что он от Ромадова – ощущать его рядом с собой и не возбуждаться невозможно. Сегодня он уже это доказал.        Девушка незаметно подталкивает ногтем сложенный листочек. Руслан, чуть замешкавшись, разворачивает его и разбирает изящный, округлый почерк Леры с ожидаемым риторическим вопросом:       «Вы что, ебланы?»       Руслан оглядывается. Никто не смотрит на него ехидно, насмешливо, брезгливо; никто не перешептывается, не толкает локтем соседа и не тыкает пальцем. Кто-то поддерживает голову, из последних сил стараясь не уснуть и на это уходят последние силы и чтобы  обращать внимание на что-то происходящее в классе оных просто не остаётся, а кто-то и спит, завесив лицо волосами или заслонив учебниками. Словно анализ «Идиота», вещаемый учительницей, втайне надеящейся, что её кто-то слушает, обернулся мощным усыпляющим заклинанием.       Руслан внутренне выдыхает, улыбается и торопливо черкает на обороте:       «А ты что за нами следила? Такая же вуайеристка как и Цербер?» – и кидает записку обратно. Девушка разворачивает записку и нежный румянец разливается по щекам. Она комкает бумагу и кладет в карман, а затем показывает Тушенцову средний палец.              «А все-таки забавно, что сегодняшняя пьеса именно «Идиот», ведь Коля так похож на Настасью Филипповну – такой же напрочь ебанутый. Если останусь в ним, то только и останется классическая дилемма: чокнуться или вальнуть его.»        Удовлетворенно хмыкнув, парень откидывается на спинку стула. Удовлетворён он только морально, но, впрочем, не беда. От урока остались только жалкие остатки и всего через каких-то десять минут останутся только тесное помещение школьной, подсобки, он, Коля, и их божественная дрочка на брудершафт.       Но не может удержаться и бросает взгляд на Колю. Голубые глаза смотрят на него с хитрым прищуром, на припухших покрасневших губах играет слегка усталая улыбка, краска ещё не сошла с щек, а солнце, украдкой заглянувшее в окно класса, пробившись из-под тяжёлых туч пучками шустрых фотонов, обливает кудрявого солнечным светом, как глазурью, высвечивая золотом его кожу, волосы и плечи в ярком материале, на которые падают отброшенные чем-то солнечные зайчики, будто он в золотых эполетах. От такого Коли так и тянет улыбнуться и настроение тоже окрашивается цветом золота. Такой солнечный. Если не сам Гелиос, то точно его личный ассистент. И, наверное, поэтому у Руслана внутри тепло, когда он видит его. С таким точно не жаль и свихнуться.