Назад из прошлого

      Дверь камеры лязгнула:              — Заключённая номер сто двадцать восемь, на выход!              Софи встала с койки, поправляя сбившуюся тюремную робу, и пошла за лейтенантом. Четыре месяца в тюрьме отнюдь не сломили мудрую сову — ни надрывная работа, ни жёсткий режим, ни издевательское отношение охраны не могли выбить её из седла. Тем более, что освобождение было не за горами.              Длинные коридоры тюрьмы Виноградного Ущелья казались низкими из-за своей длины. Толстые стальные решётки, тревожные лампочки и камеры под потолком, патрули охраны, состоящие из сержанта и двух автоматчиков — всё это создавало тяжёлую, гнетущую атмосферу. Софи шла за лейтенантом, опустив глаза в пол и стараясь не смотреть по сторонам. Её недолюбливали — даже среди заключённых. Софи за свою карьеру успела поймать немало преступников и за пределами Медовой Долины. Во время работы это вылилось в невероятное количество подстав — то на ногу Софи «случайно» падал молоток, то заедала дверь камеры, то в своей койке сова находила лягушек, которых терпеть не могла. Лягушки, впрочем, были ноу-хау последних двух недель. До сих пор таких шутников гоняла сокамерница Софи, но две недели назад она куда-то пропала. По слухам, оборвалась. Софи несколько раз дёргали на допрос и пытали на тему «а что вам было известно о подготовке вашей сокамерницы к побегу?!», но информации стрясти так и не смогли — не в последнюю очередь потому, что сова и вправду ничего не знала.              Наконец конвоир остановился и кивнул на одну из дверей:              — Марш. И без вопросов!              Прочитав табличку на двери, Софи подавила усталый вздох: администрация. Опять! И что же им, интересно, понадобилось?.. Лишь бы снова на тему побега пытать не начали.              — Быстро! — повторил лейтенант, кладя руку на резиновую дубинку. — Или направляющего дать?..              Ждать «направляющего» Софи не стала. Рукоприкладство в тюрьме Виноградного Ущелья — а сову определили именно туда, за недонесение о планируемом в Ущелье убийстве — редкостью не было. Сама Софи исхитрилась ни разу не нарваться, стараясь держаться тише воды ниже травы, но вот другим заключённым, в том числе и её сокамернице, перепадало нередко.              Администратор тюрьмы — бобр пожилого возраста — чем-то неуловимо походил на хищную птицу. Не столько внешностью, сколько размашистыми движениями рук и твёрдым взглядом, который не выдерживал ни один преступник. Увидев Софи, бобр коротко кивнул на стул.              — Заключённый номер сто двадцать восемь, сова Софи, старший детектив Медовой Долины, осуждённая по статье номер пятьдесят шесть, часть вторая — «Непротивление убийству гражданина путём пассивного бездействия». Общий срок наказания — шесть месяцев, из которых на данный момент истекло четыре, — бобр постучал по столу карандашом. — Есть сведения, что вы также наследили в Медовой Долине… Впрочем, нас это не касается. Вас вызвали сюда для оглашения решения вышестоящей администрации, согласно которому вы освобождаетесь условно-досрочно с испытательным сроком в год. Если в течение года вы совершите любое нарушение закона, согласно законам Виноградного Ущелья, срок наказания будет удвоен. Разумеется, вас выпустят под подписку о невыезде в пределах области. И да… Если уедете из Ущелья — вас это не спасёт, достанем и там.              Софи поморгала, лишившись дара речи. Для детектива нет участи хуже, чем оказаться в тюрьме — пусть даже на короткий срок. И УДО пришлось весьма кстати.              — Конвой сопроводит вас в камеру. У вас полчаса, чтобы собрать вещи, заключённый номер сто двадцать восемь.              Сборы были недолгими — Софи распотрошила свою тумбочку, в которой были только немного личных вещей, вроде расчёски и кисточки для клюва. Лейтенант ждал у двери камеры, нетерпеливо постукивая пальцами по дубинке. Наконец, когда Софи закончила беспорядочно запихивать вещи в сумочку, лейтенант раздражённо кивнул:              — За мной.              Через полчаса бюрократии Софи выпустили за ворота тюрьмы. Сова вышла, сжимая в одной руке сумочку, в другой — справку об освобождении. В спину ей донеслось ироничное: «До встречи!».              — Чинк, Чинк, Чинк… — вздохнул Виктор, скользя ручкой по строке журнала. — Ну что мне с тобой делать? Это уже четвёртая тройка за последнюю неделю! Ты ведь способный, я знаю…              — Угу, — буркнул Чинк, рассматривая свои ноги.              — В общем, — закончил Виктор, выводя в дневнике тройку и расписываясь, — я хочу поговорить с твоей тётей. Передай ей, чтобы зашла ко мне.              — Угу, — буркнул Чинк.              Через пятнадцать минут Чинк шёл домой, пиная подвернувшуюся под ноги шишку и предаваясь далеко не самым весёлым размышлениям о своих перспективах. Ну всё, нового разноса не избежать. Тётя Люси за вызов в школу ему точно голову оторвёт. Бельчонок всего в третьем классе, но пару раз уже успел наваять таких дел, что её вызывали в школу, и каждый раз это кончалось такой головомойкой… А реакцию мамы и вовсе представить трудно…              Спасительная мысль мелькнула в голове Чинка. Мама! В конце концов, попытка — не пытка… Конечно, это попахивает обманом… Хотя почему же обманом? Катрин ведь тоже взрослый член семьи, имеющий к Чинку непосредственное отношение. Ну а Люси так или иначе узнает… или же Чинк сам ей расскажет — но только после мамы.              Катрин была дома — утреннюю смену она уже отработала, а до вечерней времени было ещё предостаточно. Люси, пользуясь возвращением сестры, стала брать больше заказов — в том числе и по почте, из смежных областей, благодаря чему её заработок пополз вверх практически по экспоненте. Впереди замаячил вполне реальный шанс рассчитаться по рассрочке за дом, а там и начать откладывать на будущее. Катрин же взвалила на себя весь нехитрый быт; кроме того, к общему бюджету добавился её скромный заработок. Ну и воспитанием Чинка теперь тоже занималась она.              Катрин хлопотала на кухне между плитой, раковиной и холодильником — готовила нехитрый обед, состоящий преимущественно из овощей. Увидев в дверях сына, стоящего с таким лицом, будто его приговорили к расстрелу, белка, вытирая руки о край передника, спросила:              — Так, ну и чего случилось, малой?              Чинк вместо ответа положил на стол дневник. Открыв его, Катрин присвистнула:              — Ёлы-палы, рельсы-шпалы, малой! Ты даже мой рекорд побил… у меня первый раз родителей вызвали в пятом классе. Правда, меня они потом так отделали, что… кхм… ладно, неважно. Ну что же… Я рада, конечно, что ты обратился ко мне, но… Чёрт подери, — Катрин усмехнулась, — столько лет никому не промывала мозги, что уже забыла, как это делается… Короче, наказать тебя мне всё равно, по-видимому, придётся. Только без обид, малой. Но, прежде чем приступать к самой приятной части, давай-ка пообедаем, и ты заодно мне расскажешь, как же докатился до жизни такой.              Чинк слабо улыбнулся.              — Спокойно, малой. Мелкая за такое получала от меня в худшем случае пару затрещин. Вот если бы троечку в семестре принёс — тогда да… Да не трясись ты так! Я ж обещала — рукоприкладства с моей стороны не будет.              Наложив на тарелку варёной картошки, Катрин поставила её перед сыном:              — Жуй. Как только поешь — пойдём с тобой в школу и потолкуем с твоим… ну этим, как его там. Ну, ты меня понял, малой.              — Угу, — кивнул Чинк.              Никогда ещё дорога до школы не казалась бельчонку такой длинной. Тяжело шагающая рядом Катрин постукивала по асфальту тростью, дыша со страшной одышкой. Чинк плёлся чуть впереди, опустив глаза в землю. Было и страшно, и жутко стыдно. Да, он старался, конечно — совершенно искренне… но так и не смог разобраться с последней темой по математике. Виноват, конечно… Но…       — Малой?       — Да? — Чинк от неожиданности вздрогнул. Катрин озабоченно смотрела на сына.       — Малой, у тебя такой вид, будто я тебя на расстрел веду. Или к зубному. Ты точно ничего не натворил? Кроме троечки.       — Точно, — с трудом выдавил Чинк. — Я просто… Просто…       — Боишься? — понимающе спросила Катрин.       Чинк покивал. Катрин шумно вздохнула:       — Ёлки-палки, малой… Я ж уже сказала — даже мелкая у меня получила бы за такое максимум одну-две затрещины. А тебе и того меньше перепадёт, расслабься. Если, конечно, ты и правда ничего больше не наваял.       Чинк засопел. Катрин потрепала его по голове:       — Выше нос, малой. Как говорил папа, «мы ещё покажем судьбе гг’об и белые тапочки!». Мрачновато, но зато по существу.       Через пятнадцать минут Чинк стоял перед кабинетом, нервно грызя ногти. Периодически в доносящийся из-за двери монолог Виктора вклинивалось хриплое сопрано Катрин. В отличие от учителя она говорила коротко и довольно жёстко. Наконец дверь кабинета скрипнула, и снова раздался глухой звук, с которым трость постукивала по полу. Катрин вышла в коридор, слегка заваливаясь набок. Чинк сглотнул. Однако Катрин, подойдя к сыну, не выглядела ни злой, ни даже сердитой. Взлохматив сыну шерсть на голове, она прохрипела:       — Дома поговорим, малой.       Плетясь за матерью, Чинк гадал, какое же его ждёт наказание. Опыт общения с тётей Люси и не в меру богатое воображение рисовали далеко не самые привлекательные картины, и когда они подошли к дому, бельчонок был на грани паники. Катрин, увидев лицо сына, усмехнулась и ласково погладила его по голове:       — Поднимайся к себе и жди. Я подойду через пару минут. И не дрожи ты так, малой! Клянусь памятью моей матери, ты от меня даже по башке не схлопочешь.       Остановившись на крыльце, Катрин нервно закурила. Забычковав и бросив в пепельницу третью сигарету, она наконец выдохнула:       — Чтоб меня мыши ели, а! С мелкими и того проще было… меня тогда хотя бы слово не связывало. Одной подзатыльник, второй затрещину, в угол обеих — и иди пиликай на скрипке… А тут голову, млин, ломай… Ладно, есть у меня пара идеек. И… да, вполне сойдёт за наказание.       «Пара минут» плавно растянулась в двадцать. Чинк всё-таки попался на глаза Люси и только чудом сумел ей объяснить, что уже сдался матери и она обещала с ним побеседовать. Люси, многозначительно посмотрев на племянника, сказала, что если он ей соврал, то она сама с ним побеседует — так, что он век помнить будет. Чинк, выслушав тётю, для проформы покивал и спешно спрятался в своей комнате — на всякий случай. Люси явно была не в духе.       Услышав знакомый стук трости, Чинк вскочил с кровати. В комнату зашла, тяжело заваливаясь на бок, Катрин.       — Сядь, малой, — белка кивнула на кровать. — Потолкуем.       Чинк снова сел, тщетно стараясь заставить себя перестать бояться.       — Так вот, малой, — сипло заговорила Катрин, — я переговорила с твоим учителем. Походишь на дополнительные занятия, по средам и пятницам, после уроков, пока не разберёшься с проблемными темами. Усёк?       — Угу, — пробормотал Чинк, чувствуя, что холодеет.       — Ну, вот и славно, — Катрин встала. — Мне пора на смену. Вернусь — соображу что-нибудь на ужин. Потом можно будет куда-нибудь сходить.       — А… — заикнулся Чинк.       — Да, малой? — Катрин обернулась в дверях.       — Я… я разве не наказан?       Белка усмехнулась во все зубы:       — Малой, а этого тебе мало? Не, ну я могу тебя в угол поставить, если сильно хочешь… но смысла в этом немного. Малой, моя первоочерёдная задача, в конце концов — это решить твои проблемы и сделать так, чтобы ты пришёл к некоторым выводам, а не оторвать тебе голову.       Чинк недоверчиво посмотрел на маму. Такие рассуждения ему явно были в новинку. Катрин потрепала сына по загривку:       — Не кисни, малой. Вернусь с работы — переговорим за жизнь. Если захочешь, конечно.       Ежевечерние разговоры «за жизнь» стали для Чинка и Катрин доброй традицией. Когда солнце приближалось к закату, они вдвоём садились на крыльце дома. Катрин закуривала и рассказывала сыну о «лихих девяностых» в Виноградном Ущелье, о работе на заводе и напряжённой борьбе с бандитами за этот самый завод — всё-таки он был лакомым кусочком, приносил немалую прибыль, и захватить его пытались неоднократно — и о прочих событиях из своего прошлого. Одного только она не делала — не расспрашивала Чинка о его собственной жизни. С первого же вечера поняла, что сын перед ней робеет, и терпеливо ждала, когда он наберётся решимости.       Вот и тот вечер ничем не отличался от прочих. Небо на западе понемногу алело, и Катрин сидела на крыльце, раскуривая лёгкую дамскую сигаретку. Чинк задерживался — доделывал уроки. Наконец сзади раздались шаги.       — Сядь с подветренной стороны, малой, — коротко велела Катрин, ломая пальцами бычок. — Перегара надышишься. Вредно, да и Люська унюхает.       Чинк послушно сел с подветренной стороны от матери. Снова закурив, Катрин спросила:       — Ну, о чём мне сегодня тебе рассказать?       Вопрос был риторическим — Чинк никогда не отвечал на него. Но в этот раз привычный ритуал оказался нарушен — бельчонок робко попросил:       — Мам… расскажи мне про папу.       — Опа, — Катрин сипло усмехнулась. — Я смотрю, ты ко мне привыкаешь помалёху… Ладно, про папу так про папу.       Воспоминания нахлынули как всегда — резко и неожиданно.        Катрин вошла в комнату совещаний администрации завода демонстративно спокойно. Она опоздала на совещание почти на полчаса — задержалась в цеху, чтобы раздать рабочим по шее.              — Опаздываете, Ланд! — заметил замдиректора завода.       — Виновата, — весело хмыкнула Катрин. — А что, я что-то важное пропустила? Презентацию вашего нового белья, например?..       Мастера цехов заржали. Зама ненавидели абсолютно все.       — Как минимум, вы пропустили моё объявление. В вашем цеху, Ланд, производительность резко упала. И директор крайне недоволен таким положением дел. Поэтому с этого дня ваш цех будет контролировать менеджер со стороны. А, кстати, вот и он.       Дверь снова открылась. На этот раз вошёл белка тёмно-рыжего окраса, ростом чуть повыше Катрин. На чёрном жилете поблёскивали полированные пуговицы. Из-под чёрных же брюк выглядывали мокасины. Бархатный цилиндр был украшен фиолетовой лентой. Правой рукой вошедший опирался на трость, а в глазу у него сидел золотой монокль.       — Заходите, месье Арно, — замдиректора кивнул. — Все свободны, кроме… ну, вы знаете, кроме кого.       Мастера цехов разошлись. Менеджер, повернувшись к Катрин, спросил, поправив монокль:       — Как Вас будет звать… мадам?       — Катрин Ланд, — буркнула Катрин, неприязненно рассматривая своего нового начальника.       — Мишель Аг’но, — представился менеджер. — Вы — мастег’ одного из цехов, мадам Ланд?       — Иначе какого хрена я бы тут делала? — вопросом на вопрос ответила Катрин.       Брови Мишеля скакнули на лоб:       — Я Вам непг’иятен, мадам?       — Проницательный малый… — хмыкнула Катрин. — Пошли, городское начальство. Познакомлю тебя с твоим новым цехом. Надолго в наших широтах? Надеюсь, что нет…       — Заместитель Вашего диг’ектог’а сказал, что я стану Вашим пг’отеже на постоянный… паг’дон, мадам, забыл слово… а, вспомнил! — Мишель нервно усмехнулся. — На постоянный основа… вг’оде так.       — Вас что, в ваших институтах языкам не учат? — хмыкнула Катрин.       — Паг’дон? — Мишель заметно растерялся.       — «Паг’дон», «ог’евуаг’»… Пошли уже, мог’да фг’анцузская, — передразнила менеджера Катрин. — Вг’емя уходит, а г’абота пг’остаивает.       — Я бы попг’осил Вас, мадам, — недовольно пробормотал Мишель. — Я ж не виноват, что не избавился от акцента.       В тушёночном цеху было жарко в обоих смыслах слова. Туда-сюда сновали рабочие в плотных белых халатах, возили контейнеры с мясом и носили мешки со специями. Булькала вода в котлах, где прямо в банках варилось мясо. Грохотала закаточная машина, выставляющая на конвейер готовую тушёнку со скоростью восемьдесят банок в минуту.       — Твой кабинет, ваше благородие… — Катрин остановилась, увидев среди рабочих знакомое лицо. — Рашид, а ну дуй сюда!       К белке подошёл бурундук, вытирающий руки о полу халата.       — Рашид, а что это я тебя сегодня на планёрке не видела? — поинтересовалась Катрин.       — Ну так я это… ну, того… — моментально заюлил бурундук. Послушав с минуту его лепет, Катрин постановила:       — Вот и славно. Два месяца работаешь без премии. Марш к станку!       — Суг’ово, — заметил Мишель. — Может быть, он пг’осто…       — Это ж Косой, он каждый день опаздывает, — отрезала Катрин. — Пошли-ка в кабинет. Там и познакомлю тебя с нашей братией.       В кабинете Мишель долго изучал личные дела рабочих. Катрин едко комментировала каждое. Наконец, захлопнув последнюю папку, Мишель сказал:       — Знаете, мадам Ланд… я всякого повидал в своей жизни, но на моей г’одине всё было более культуг’но.       — За что тебя хоть сослали-то к нам? — хмыкнула Катрин.       — Я не понимаю Вашего юмог’а, — Мишель поправил монокль.       — Научишься со временем. Раз уж ты мой протеже, то я должна тебя ещё и жизни научить.       Мишель поднял бровь:       — Мы, надеюсь, здесь одни? Пг’ослушки нет?       — Параноик? — вопросом на вопрос ответила Катрин.       — Пг’осто не хочу, чтобы нас подслушали. Не стану лукавить, мадам Ланд, Вы мне симпатичны — и не только как мой новый зам, но и как женщина.       Катрин смущённо хмыкнула. Всякой женщине приятно слышать, что она кому-то нравится, но всё-таки Катрин не отличалась красотой, и сама знала об этом. А тут…       — Вы сейчас серьёзно… месье ваше благородие?       — Совег’шенно, мадам. Ваша г’ешительность… Ваша твёг’дость с подчинёнными… — Мишель улыбнулся одними глазами. — Это Вас хаг’актег’изует как г’уководителя.       — Сам же сказал, что…       — А как женщина, Вы… яг’кая.       — То есть? — Катрин подняла бровь.       — Пг’остите, путаюсь в словах, — Мишель смущённо улыбнулся. — Вы… Паг’дон, я закончу, с Вашего позволения, позже.       — Позволяю, — Катрин панибратски потрепала менеджера по щеке. — А теперь, мордария ненашенская, мне работать пора.       — Паг’дон?       — Прощаю.       Мечтательно улыбнувшись, Катрин сказала:       — Да… Это был самый заботливый мужчина, которого я знала. Истинный француз… понимал в красном вине, мягких сырах и женщинах. Ухаживал за мной… красиво и ненавязчиво. Помнится, приходя на работу, я часто находила меж деталей конвейера букет лилий… или какую-нибудь безделушку на ленте… а когда мы уже стали встречаться — коробочку с духами или каким-нибудь украшением. На работу меня подвозил и с работы забирал — все жили в казённом доме от завода, а у Мишеля была своя машина. Для работника консервного завода — роскошь непозволительная, но Мишель-то получал побольше среднего рабочего… А главное — умел, когда было нужно, исчезать. Да и мелких он любил… Правда, ни Элен, ни Люська его не больно-то жаловали. Элен, впрочем, вообще с приветом была…       — Она вас бросила? — осторожно спросил Чинк.       — Ага, — Катрин кивнула. — С… ну, неважно. В общем, она всегда была странной. Я как-то раз мелкую на неё оставила — мне пришлось на работе задержаться, обмывали моё назначение мастером цеха. Не пойми меня неправильно, малой, я б домой поехала… но, блин, присутствовать на таких мероприятиях приходилось обязательно. И вот…        Люси возвращалась из школы в весьма и весьма смешанных чувствах. Контрольная работа по родному языку прошла далеко не лучшим образом, и теперь в дневнике у неё красовались «2/2» за устную и письменную часть и замечание за плохую успеваемость на полстраницы. Пиная попавшую ей под ноги шишку, Люси едва слышно бурчала себе под нос:       — Ну мать-перемать, это ж надо было… Катрин меня убьёт и закопает.       — А ты не говори, — посоветовала идущая рядом Соня — подруга белочки, ярко-рыжая лиса.       — Не скажу — тогда тем более убьёт, — вздохнула Люси. — Как она часто говорит, «труп в багажнике не спрячешь».       — Господи, — Соня поражённо посмотрела на подругу. — Катрин что, бандитка?       — Да не. На консервном заводе работает. У них там и правда какая-то сложная ситуация с бандитами.       — Жуть, — пробормотала Соня.       Подойдя к дому, Люси повернулась к подруге и, сделав соответствующее лицо, скорбно сказала:       — Если я не вернусь, свой ранец и кукол завещаю тебе.              Соня дружески пихнула Люси в плечо:       — Не дрейфь. Если совсем припечёт — можешь у меня переночевать.       — А твои родители не будут против?       — Не-а. Они куда-то на юг укатили и вернутся нескоро. За мной няня присматривает, но она встревать не станет, ей за то и платят.       Люси поднялась на свой этаж. Дверь квартиры оказалась закрыта — значит, Катрин не вернулась ещё со смены. Отперев её своим ключом, Люси бочком вошла в квартиру и бросила ранец на тумбочку в прихожей. Вымыв руки, Люси вошла в комнату. На диване лежала Элен, укрытая сбившимся рваным одеялом; ворочаясь с боку на бок, она что-то бубнила себе под нос и храпела, как простуженный слон. Понятно, опять пьяная. Ну, хотя бы спит… Правда, если проснётся — будет хуже. Тихонько выскользнув из комнаты, Люси закрыла дверь и пошла на кухню, по пути захватив свой ранец.       На дверце холодильника была пришпилена магнитом записка.       «Мелкая, меня не будет до ночи. В нашем цеху корпоратив — меня назначили мастером. Пожрать оставила. Принесу чего-нибудь вкусненького, на этой неделе ты вела себя почти безупречно. Меня не жди. В десять ложись спать.       З.Ы. Если Элен проснётся — дай ей побольше холодной воды и передай, что я вернусь и надеру ей уши. Она знает, за что».       В холодильнике оказались только две миски с морковным супом. Газ Люси включать не умела, а поднять квартиру на воздух в её планы не входило. Пришлось давиться ледяным супом. Наскоро поев — аппетит от этого только разыгрался сильнее — Люси достала тетради и начала делать домашнее задание на завтра. От наказания это её не спасёт, но по крайней мере, не даст повода для нового. Да и время нужно чем-то занять. Телевизор в комнате посмотреть не получится, пока там спит Элен, а других способов скоротать ожидание нет. Ложиться спать без Катрин — удовольствие ниже среднего. И дело не в поцелуе в лоб и сказке на ночь… точнее, не только в них. С другой стороны… Люси уже во втором классе, почти взрослая, но без сказки и по-матерински нежного поцелуя уснуть ей очень трудно. Но основная причина всё же другая — Элен. Если она трезвая — ещё полбеды, не приставать к ней — и дело с концом. Хуже, если пьяная — чёрта с два отвяжется. Однажды она заперла Люси на балконе — а ночь была довольно холодной. Люси простудилась, заработала довольно серьёзные осложнения, которые вылились в отит, и больше месяца провалялась в постели. Катрин тогда так накрутила Элен хвоста, что последняя всё это время заботилась о сестрёнке и потом ещё почти три месяца ни капли в рот не брала. И вот опять — здрасьте, приехали…       Порой по пьяни Элен становилась злой, а подчас и агрессивной, и Люси приходилось закрываться в ванной. Элен долбила в дверь руками и ногами, орала, надсаживая голос: «А ну открой, б…дина малолетняя! Хуже будет! Придушу ко всем х…ям!..». Люси приваливалась спиной к двери и стояла, пока на той стороне не стихал крик и не раздавались тяжёлые бухающие шаги — Элен шла догоняться. Только тогда Люси могла наконец перевести дух. Она садилась на краешек ванны и ждала. Иногда у неё сдавали нервы; тогда она тихо плакала и всей душой желала, чтобы Катрин поскорее вернулась со смены. Так проходило несколько часов. А однажды Люси и вовсе пришлось просидеть в ванной целую ночь — на заводе было какое-то важное совещание, и Катрин пришла только под утро.       Потом в замке гремел ключ, и Люси облегчённо вздыхала — она в безопасности. Но из ванной белочка не выходила ещё достаточно долго — не хотела попасть сестре под горячую руку. Катрин на то, чтобы утихомирить пьяную Элен, требовалась пара минут. Если не помогали увещевания, в ход шёл её коронный боксёрский хук справа. Уложив сестру на диван в комнате, Катрин шла доставать Люси из ванной. Белочка падала на руки старшей сестры и тихо плакала; Катрин успокаивала её в своей обычной грубоватой манере: «Ну, будет, будет, мелкая». Потом старшая сестра кормила Люси ужином и укладывала спать, обязательно рассказав сказку и поцеловав в лоб сухими потрескавшимися губами.       Но хуже всего бывало, когда Элен просыпалась дома с похмелья. В последний раз Люси пришлось бежать в палатку за пивом — там можно было разжиться спиртным, даже не имея паспорта, продавщица смотрела на это сквозь пальцы. По пути белочка — вот же злая ирония! — встретила чуть ли не весь свой класс в полном составе. Ребята шли проведать больную учительницу, а наткнулись на Люси с полным пакетом дешёвого разливного. Люси пыталась кое-как объясниться, но ей не поверили. Скандал дошёл аж до директора, Люси чудом не исключили. Дома белочку тоже ждала взбучка — но больше для проформы. А вот Элен схлопотала по шапке по-настоящему.       Такие эксцессы случались редко, но и в обычные такие дни ничего хорошего ждать не приходилось. Элен с похмелья была вспыльчивой, как пороховая бочка. Одно неосторожное слово — и Люси снова приходилось прятаться от сестры в ванной. Элен вопила, материлась, как лошадь, грозилась свернуть Люси шею, а потом, реанимировав себя тем, что нашлось в холодильнике — жирным молоком, тарелкой супа, бутылкой пива или хотя бы просто ледяной водой — она уходила к своей компании и возвращалась под утро.       Стон, раздавшийся в комнате, дал Люси понять, что Элен проснулась. Найдя на мойке сравнительно чистую кружку, Люси налила в неё воды из-под крана и пошла в комнату. Элен, лежащая на диване, пробубнила:       — Ну что ты так топаешь?.. Ради твоего же блага надеюсь, что ты принесла пиво!       — Мне после прошлого раза в палатке даже сок не продают, — буркнула Люси, протягивая сестре кружку. — На, пей и не выступай.       — А ты не борзей, — отрезала Элен, мелкими глотками выпивая воду.       — А ещё Катрин велела передать, что вернётся и надерёт тебе уши.       — А я надеру тебе задницу, мелкая, причём прямо сейчас! — рявкнула Элен, приподнимаясь на диване. — Разыв… развып… развыступалась тут!       Угроза была отнюдь не пустой, и Люси прекрасно знала это, а потому попыталась бочком отойти к двери. Не тут-то было!       — Куда?! — рявкнула Элен. — А ну стой! Я с тобой ещё не зна… закончила! Подь сюда, мразь малолетняя!       Люси бегом кинулась в ванную. Дёрнула дверь раз, другой — та не поддалась. Сзади уже тяжело бухали шаги Элен. Люси отчаянно дёрнула за ручку; дверь нехотя отошла в сторону. Белочка прошмыгнула в ванную, захлопнула дверь, закрыла щеколду. Спустя секунду Элен забарабанила в дверь:       — А ну открывай! Открой, тебе говорят! Сама открою — хуже будет! Открывай, б…дь!       Вопли продолжались минут десять, пока Элен не сорвала голос. Снова раздались её шаги — сперва удаляющиеся, затем приближающиеся. А потом… Люси похолодела, услышав характерное «ыю, ыю», с которым из петель выкручивались шурупы. Через пару минут дверь отошла от косяка, и перед перепуганной белочкой предстала мрачная и, кажется, уже догнавшаяся чем-то Элен. Люси отползла назад, споткнулась о ванну; Элен схватила её за шкирку и потащила в комнату.       — Отпусти! — взвизгнула Люси, вырываясь. — От…       — Заткнись! — рявкнула Элен, тряся сестру, как грушу. — Я тебе что в тот раз сказала?! Будешь много выпендриваться — буду тебе очень больно делать…       — Элен, я…       — Молчать! — на этот раз Элен подкрепила свои слова крепкой затрещиной. — Короче, так, мелкая… я иду к своим, а ты садись за уроки, немедленно! Вернусь — проверю, и если не сделаешь…       Элен указала глазами на шкаф, где висел дедов ремень. Люси сглотнула.       — Марш! — добавив сестре для острастки коленом под спину, Элен, пошатываясь, пошла на выход.       — Зараза… — пробормотала Люси, ощупывая понёсшую моральный урон попу. — Ну, дождёшься ты у меня, расскажу всё Катрин. Она-то точно тебя прищучит…       Провоцировать сестру, впрочем, Люси не собиралась — мазохизмом она не страдала. А потому, вдоволь обругав сестру, белочка села за уроки.       Через несколько часов в прихожей раздался стук открывшейся двери. Люси, всё ещё возившаяся с уроками, вздрогнула и чуть не упала со стула. Неужели Элен вернулась?.. Скорее всего, после гулянки со своей компанией, она будет пьяной в стельку, и тут уж точно её отходит… и в ванной запереться тоже уже не получится — дверь-то на петлях не висит… Может быть…       — Мелкая? — в комнату заглянула Катрин. — Чего не спишь?       — Уроки делаю… — пискнула Люси, съёживаясь. Похоже, ещё одну затрещину она всё-таки схлопочет…       — Уроки? — Катрин заглянула в тетрадь. — Да уж, мелкая… Впервые вижу у тебя такое рвение к учёбе. Полпервого ночи, а ты за учебниками сидишь… Что произошло?       Люси коротко рассказала о произошедшем.       — Так… — Катрин нахмурилась. — Значит, мне ещё и дверь в ванную обратно ставить… Ну, я кому-то пару звёздочек на задницу-то добавлю… Короче, мелкая, уроки доделала?       — Почти.       — Как доделаешь — приходи на кухню. Я ореховый тортик принесла с корпоратива, попьём чайку. А насчёт Элен не беспокойся — она у меня сегодня схлопочет по рогам…       Упоминание тортика подстегнуло Люси доделать уроки за десять минут. Когда она пришла на кухню, Катрин уже приготовила чай и сидела за столом, мрачно поглядывая в свою чашку.       Пили чай в полном молчании и довольно долго. Наконец, уже ближе к утру снова хлопнула входная дверь. Катрин, клевавшая носом, моментально проснулась и посуровела:       — А вот и наша блудная овечка… Вот что, мелкая, иди-ка ты спать. В школу не пойдёшь, твоей классной я записку напишу. Нечего тебе там в таком состоянии делать.       Люси послушно пошла спать, столкнувшись в дверях с пьяной в дым Элен. Катрин встала, отодвинув стул:       — Ну что? Не хочешь мне ничего рассказать?..       — Например? — икнула Элен.       — Например, какого хрена ты сделала с мелкой?! — заорала Катрин так, что на потолке треснула штукатурка.       Люси спешно скрылась в комнате, плотно закрыв дверь. Но слышимость в доме была прекрасной; сквозь стену доносились крики — Катрин орала на Элен, та вяло оправдывалась. Потом раздался звук крепкой затрещины; Люси испуганно вжалась головой в подушку. Дверь кухни с треском распахнулась, Элен вылетела оттуда, явно ускоренная сильным пинком под зад. Следом донёсся разъярённый голос Катрин:       — Завтра повесишь дверь ванной обратно! И если ещё раз такое выкинешь — вышвырну из дома!       Чинк испуганно сглотнул.       — Ага, — кивнула Катрин. — Такая она была… Безответственная разгильдяйка и пьяница. Школу бросила, в колледж не поступила, работу не нашла, и в итоге болталась туда-сюда и деньги проедала. Гуляла с плохой компанией, пила пиво, курила… и не всегда обычные сигареты. В общем, на путь истинный она встала только когда Георгия своего встретила… да и то ненадолго. Вышла замуж, уехала из Ущелья… а дальше её след потерялся.       — Её убили, — осторожно сказал Чинк.       — Слыхала, — Катрин криво усмехнулась. — Да… Жаль, конечно. Хоть и горькая пьяница, а всё же сестра.       Несколько минут оба молчали.       — Кстати, — спросила Катрин, — Люська сказала, что ты де-факто раскрыл дело о смерти Элен. Это правда?       — Да, — смущённо признался Чинк.       — Ха! — Катрин озадаченно хмыкнула. — Малой, не знаю, вправе ли я это говорить, но я сейчас реально горжусь тобой. Ёлы-палы, явно в меня пошёл… жаль только, что я этого не застала.       Чинк скромно потупил глаза.       — Малой, неча стесняться, если есть, чем гордиться, — Катрин в треть силы хлопнула сына по плечу. — Ладно, отвлеклась я. Я вроде про папу рассказывала? Так вот… Встречались мы с ним года два. Потом Мишель мне предложение сделал. Кое-какие сбережения были, он все их на свадьбу потратил. Целый ресторан снял… два дня всем заводом гуляли. А уж когда узнали, что у нас будет малыш… Любил он тебя, помнится, больше жизни — даже когда ты ещё не родился. На руках меня носил между цехами, когда я была беременной. Ухаживал… Когда ты родился, возился с тобой. У тебя отит страшный был, ушки болели… орал так, что на весь дом слышно было. Мишель с тобой на руках бегал, успокаивал. Всё говорил мне… — Катрин сделала акцент, — «Любовь моя, я так ждал этого малыша, так мечтал о сыне, что не могу отказать себе в г’адости ухаживать за ним…». Да и… В общем, малой, папа любил тебя. Пока так внезапно не…       Увидев в конце улицы какой-то силуэт, Катрин неожиданно замолчала и сломала пальцами сигарету.       — Мать твою за ногу… — прошептала она. — Малой, заруби себе на носу — меня тут нет и никогда не было. Я потом всё объясню.       Катрин вскочила и так быстро, как могла, зашла в дом. Оттуда донёсся удивлённый голос Люси:       — Что случилось?       — Мелкая, ты меня не видела. Все вопросы — потом.       Чинк посмотрел на силуэт. Он казался смутно знакомым… и к тому же быстро приближался к дому Люси.