Свет

XIII Мирабелле Окделл двадцать четыре года, и она самозабвенно предается тоске и жалости к себе, будто бы ей снова шестнадцать. Надорский замок к этому только располагает. Древняя громадина в несколько раз превосходит размерами Старый Карлион, грозно взирая на разбросанные вокруг городки и селения словно мифический великан оглядывает свои владения. Внутри великанья утроба оказывается столь же внушительной. Массивные лестницы, просторные залы, старинные гобелены на стенах, плотные портьеры и тяжелые канделябры. В первые дни Мирабелла с интересом исследует замок, стараясь запомнить все повороты и переходы. Гуляя по своему новому дому, она не может отделаться от навязчивой мысли: уж не эти ли камни однажды сомкнутся над ее головой, если она проиграет судьбе? Привычный кошмар вновь тревожит. Если после свадьбы в столице Мирабелла вздохнула с облегчением, когда наконец смогла протиснуться меж скользких камней ближе к дочери и крепко сжать ее в своих объятиях, то сны на новом месте не на шутку ее пугают. Нет, никакие страсти и ужасы ей не снятся. Однако когда в первую ночь в замке доченька впервые оказалась в кольце ее рук и прижалась к ней своим маленьким телом в поисках защиты и тепла, из темноты раздался новый голос: — Мама, мамочка, мне больно! Где ты? Сердце ухнуло в пятки. Сын и три дочери. Три. Мирабеллу раздавило осознанием, что несмотря на все ее усилия, она только в самом начале пути — прошла лишь четверть отведенной ей дороги. Осилит ли она дальнейший путь? Или заплутает и свернет не туда, погубив при этом своих детей? Ей вновь становится страшно и тоскливо, а рядом нет никого, кроме Кэтти, кто мог бы быть на ее стороне. Мирабелла оторвана от дома и родных, словно маленькое деревце, которое по воле всемогущего садовника решили пересадить из одного конца сада в другой. Вкопать то в землю вкопали, а вот поливать и ухаживать не спешат. А вокруг все чужое, прочно сплетенное корнями и кронами друг с другом. Новому деревцу просто нет места. Не пробиться к свету сквозь толстый полог листвы, не протиснуться в питательную глубь земли через тугой клубок корней. Мирабелла еле слышно вздыхает, и откладывает в сторону пяльца и иглу для вышивания. — Ваша Светлость желает отдохнуть? — ровным голосом произносит Бриджит Стоктон, методично расправляя ткань своей вышивки. Она даже не смотрит на Мирабеллу. Аурелия Ларак поднимает голову от своего рукоделия и елейно улыбается: — Сейчас такой хороший дневной свет! Каждый стежок на виду. При свечах работа идет не так споро, Вы согласны? Лараки гостят в Надорском замке всего лишь пять дней, а Мирабелла уже готова заколоть скользкую змеюку иглой или зарезать ножницами. Ей ни шагу не удается ступить без надзора Бриджит Стоктон или графини Ларак, и если старшая из дам является воплощением молчаливого достоинства, то Аурелия до омерзения навязчива. Под видом светского обмена любезностями она обязательно будет продавливать свое мнение, как змея стягивает тугие кольца вокруг жертвы. А еще она любит хвастаться своим драгоценным сыном Реджинальдом — в пику герцогине Окделл, которая так пока и не зачала с супругом наследника Дома Скал. По мнению самой Мирабеллы неповоротливый раскормленный сопливый мальчик вызывает скорее жалость и сочувствие, чем гордость, но свои мысли она давно приучилась держать при себе. — Свет хорош. Вы, возможно, не знаете, но ясная погода для Надора в это время года редкость, — увлеченно продолжает графиня Ларак, — Стоит ценить те маленькие радости, что дарует нам Создатель. Когда еще будет светить такое яркое солнце? Давайте же воспользуемся им сполна! Мирабелле хочется закатить глаза, но она сдерживает себя. Если дать волю раздражению, это только подпортит репутацию молодой герцогини. На нее и так все смотрят с опасливым недоверием и оценивают каждый шаг, каждый жест, каждое слово. Она чужая, Аурелия своя. — Кажется, дорогая графиня, Вы забываете, что я тоже родилась и выросла в Надоре. Старый Карлион всего в неделе пути от замка Окделлов, не думаю, что погода так уж сильно отличается, — спокойно возражает ей Мирабелла, — Но день и правда чудесный, я бы с радостью провела время на свежем воздухе. Переместимся же в сад. Нижняя губа Аурелии еле заметно выпячивается — первый признак недовольства графини. Ей не нравится, когда Мирабелла принимает самостоятельные решения или отдает распоряжения гостям и домочадцам. Трудно сказать, причисляет себя графиня Ларак к первым или вторым, но ее желание подавлять авторитет герцогини Окделл очевидно. Старую воблу Эдит Мирабелла терпеть обязана, но прогибаться под Аурелией она не собирается. Молодая герцогиня Окделл споро собирает свои принадлежности для рукоделия, накидывает на плечи тонкую шаль из овечьей шерсти и первой из присутствующих дам направляется к выходу, не оставляя своим навязанным фрейлинам возможности отказаться. Она не оглядывается, но уверена, что на лице Аурелии красуется кислая мина. *** Приказ Эдит Окделл подняться в ее кабинет застает Мирабеллу в саду. Его доставляет не рядовой слуга, а лично камерарий Её Светлости, так что Мирабелла не смеет задерживаться под теплыми лучами солнца. Кабинет вдовствующей герцогини раньше располагался в центральной башне рядом с хозяйскими покоями, но теперь ее комнаты занимает Мирабелла. О, вовсе не потому, что Эдит отдала жене своего внука бразды правления, нет-нет, просто в ее состоянии старухе не одолеть столько переходов и винтовых лестниц. Сейчас сердцем Надорского замка стали гостевые покои, где властвует Эдит, а хозяйское крыло, расположенное выше, обезлюдело. Эгмонт проводит много времени в седле: объезжает свои владения и вассалов, так что на верхних этажах остаётся одна лишь Мирабелла. Иногда она чувствует себя принцессой из сказки, запертой в высокой башне, вот только прекрасный принц все никак не торопится спасти ее из заточения. Тут, совершенно не к месту, молодой герцогине Окделл порой вспоминаются бедовые синие глаза кэналлийского мальчишки в Фабианов день. Но мысль о том, что из высокой надорской башни ее будет вызволять Рокэ Алва настолько бредовая, что девушка даже не прилагает усилий, чтобы от нее отмахнуться. Юный маркиз Алвасете в Надоре? Вызывает на дуэль прекрасного страдальца Эгмонта, чтобы освободить его супругу от всех тягостей бытия и увезти в далекие райские кущи Кэналлоа? Ха, смешно! Даже любовные перипетии у Дидериха кажутся реалистичнее, чем плод ее фантазий! Хотя Мирабелла признает, что вспоминает День Святого Фабиана чаще, чем следовало бы. Однако она находит этому вполне достойное объяснение: просто в Рокэ Алва сошлись все те свойства и качества, которых ей самой так недостает. Он хорош собой, талантлив, смел и богат. Он мужчина, единственный сын самого влиятельного вельможи королевства, и волен сам решать свою судьбу. Его ждёт блистательное будущее, а Мирабеллу… Камерарий возвращает молодую герцогиню в реальность деликатным покашливанием и почтительно открывает перед ней дверь в кабинет. Мирабелла не обманывается его обходительностью: слуги в замке строго вышколены, но все они отчитываются перед старой герцогиней и хранят верность только ей. Девушка благодарит камерария кивком головы и входит в кабинет. Эдит Окделл, чья усохшая фигура тонет в большом кожаном кресле, подозрительно похожем на трон, обходится без приветствий и переходит сразу к делу: — Ваша кузина Женевьева Рокслей пишет, что прибудет в Надорский замок вместе с супругом через пять дней. В руках Ее Светлость держит вскрытый конверт. При виде этого в Мирабелле поднимается волна жара и возмущения, она напрягается всем телом и добела стискивает пальцы. — Вы прочитали моё письмо? — Мирабелла довольна, что смогла совладать с собственным голосом, хотя внутри все аж клокочет от ярости. Эдит выразительно приподнимает бровь. — Получателем была указана «герцогиня Надорская». — Именно. «Герцогиня Надорская», а не «вдовствующая герцогиня», — не успевает удержать язык за зубами Мирабелла. Эдит Окделл пропускает аргумент невестки мимо ушей. — Отказать ей будет невежливо, так как Рокслеи уже в пути. Однако я бы предпочла, чтобы Ваши родичи предупреждали о своем желании посетить нас заранее и испрашивали на то разрешение. Дав волю словам один раз, Мирабелла не может больше терпеть: — Однако граф и графиня Ларак заявляются к нам тогда, когда им будет угодно. Эдит Окделл непреклонна и непробиваема, протест Мирабеллы ее скорее забавляет. — Именно. Потому что они — наша родня. — Я поняла Вас, бабушка, — Мирабелла приседает в реверансе — ровно настолько, насколько положено приличиями и ни дюймом ниже. В нежный термин родства она вкладывает все, что думает о старой герцогине. *** Женевьева врывается в размеренную жизнь замерзающего Надорского замка ярким весенним вихрем. Замужество ей к лицу: щеки алеют, волосы вьются и кудрятся, глаза блестят живым огнем, а низ живота начинает принимать приятного вида округлость, выдавая деликатное положение кузины. Эдмунд следует за ней по пятам как привязанный, ловя каждый жест, внимая каждому слову, откликаясь на каждую просьбу. И выглядит при этом абсолютно счастливым. Какая-то маленькая темная часть души Мирабеллы — злая недолюбленная девочка — хочет отвернуться от столь ослепительного проявления чужого счастья. Ей тошно: слишком напоказ, слишком томно, слишком приторно. Она ловит себя на этой мысли и чувствует жгучий стыд. Будучи беременной, Женевьева проделала долгий путь, чтобы проведать свою двоюродную сестру и поддержать в новой роли жены Повелителя Скал, а она безбожно ей завидует! Мирабелла обещает себе быть вдвойне внимательнее к кузине и всячески ограждать её от надорской враждебности к чужакам. Однако защита Женевьеве не требуется — она порхает как бабочка и мастерски игнорирует недовольную Эдит, равнодушную Бриджит и скользкую Аурелию. Все двусмысленные намёки и фразы с подтекстом отскакивают от кузины словно стрелы от щита, и имя этому щиту — Эдмунд. Его любовь и забота придали Женевьеве уверенность и беззаботность, которых не было ранее. Зависть точно багряноземельная кобра поднимает голову и предупреждающе расправляет капюшон, но Мирабелла усилием воли давит гадину, сглатывая тошнотворный вкус змеиного яда. Она обещала себе стать лучше. Кто как ни Женевьева заслуживает быть любимой? Помимо радости и поддержки кузина привозит с собой еще один неожиданный подарок. — Вот, это тебе, — гордо произносит она, указывая, как ни странно, на мальчика за спинкой своего кресла. Вечером сестры расположились в малой гостиной хозяйского крыла. Эгмонт, только-только вернувшийся из очередной поездки, развлекает Эдмунда рассказами про охоту, пока их жены предоставлены сами себе. Мирабелла даже рада, что муж не обращает на нее внимания. В камине горит огонь, на колени наброшен теплый плед с традиционным для горцев клетчатым узором (один из подарков новой герцогине Надорской от клана Маккензи). В руках чашка горячего отвара из трав, а напротив — любимая кузина, единственный человек в ее семье, кому небезразлична судьба Мирабеллы. Для полного счастья остаётся разве что заменить травяную настойку на шадди, но Эдит Окделл скорее удавится, чем позволит закупить этот чудесный животворящий напиток у кэнналийских купцов. — Ты говоришь о мальчике? — Мирабелла с удивлением разглядывает маленького слугу, — Вы что, занялись с Эдмундом работорговлей? — Мирабелла! Побойся Создателя! — притворно возмущается Женевьева, — Это всего лишь внук старой Магды. Я же тебе говорила, что по пути от Шэн-Холла мы завернули в Старый Карлион, как раз на осеннюю ярмарку. Эта старая перечница так ловко выцепила меня из толпы! Затащила в палатку, нагадала всякого, а потом навязала своего, цитирую, «самого расторопного да смышленого внучка, нашей вашмилости, вернее уже вашсветлости, ой как он пригодится». Ну и что мне оставалось делать? Вот, принимай в услужение. Внук матушки Магдалены на последних словах Женевьевы споро выходит из-за спинки кресла и кланяется. Худой, подвижный и ядрено рыжий, он напоминает Мирабелле ее верную Кэти. — Я Дуглас Бонд, Ваша Светлость. Ба наказала ни на шаг от Вас не отходить и всячески помогать. И вот, письмо. Мальчик вновь сгибается в поклоне, неуклюже, но с искренней почтительностью (в Надорском замке ей так не кланялся ни один местный слуга!) и протягивает немного смятый бежевый конверт. Мирабелла не удивлена, что матушка Магдалена написала ей письмо. Крестьяне в ее родных краях никогда не были дремучими неучами, а семья Бондов много поколений как арендует землю у Карлионов и выращивает на продажу ячмень. Как успешно вести дела, не зная грамоты? Мирабелла с замиранием сердца принимает конверт и сразу же прячет в потайной карман платья, пока еще кто-нибудь его не заметил и не заинтересовался. Она прочитает письмо позже, когда останется одна под защитой стен своей спальни, а потом сожжет в камине от греха подальше. Не хватало ей еще обвинений в аббвенианитской ереси! — Спасибо, Дуглас. Ступай по лестнице наверх. Постучи в дверь в конце коридора — там будет Кэти, моя камеристка. Она тоже из Карлиона и поможет тебе устроиться на новом месте. Когда мальчик уходит на поиски Кэти, Мирабелла возвращает свое нераздельное внимание кузине: — Так что же тебе нагадала матушка Магдалена? Женевьева щурится точно кошка, объевшаяся сливок, и опускает руку на округлившийся живот. — Нагадала, что родится сын. Эдди теперь перебирает все благородные мужские имена. Вот только Рокслеев в последнее время расплодилось также много, как и Карлионов. Какое имя ни возьми, обязательно занято дядей, кузеном или племянником, — задорно щебечет кузина, а затем склоняется ближе и заговорщическим шепотом спрашивает, — А ты что? Мирабелла тяжело вздыхает. Едкая зависть вновь поднимается по горлу, ощущается почти физически. Девушка поспешно делает глоток травяного отвара, чтобы запить эту горечь, но неожиданно ей становится еще хуже. Она вовремя успевает прикрыть рот ладонью и глубоко вдыхает через нос, крепко зажмурившись. Будто бы откуда-то издалека доносится обеспокоенный голос Женевьевы: — Уж не беременна ли ты, моя герцогиня?